я осознала, что происходит.
Мой отец умер, и я плачу о нём.
«После твоего отъезда он бросил пить, – писала Эмма, – но и делами не занимался. Заперся в комнате и никого к себе не пускал. В один из дней приказал натопить баню, помылся, побрился, оделся в чистое и ушёл. Мы все были в недоумении, но это недоумение переросло в страх, когда поздно вечером в дом постучал кладбищенский сторож…»
Глава 36
Мне понадобилось время, чтобы смириться с этой печальной вестью. К письму я вернулась уже вечером, вдоволь наплакавшись на груди Авенара.
Мой любимый молчал. Не говорил пустых утешений, не пытался отвлечь. Просто был рядом. Его твёрдое, надёжное плечо служило опорой, а медленные, размеренные движения рук по моим волосам держали в реальности, не давая мне утонуть в волне горя и странного, щемящего облегчения.
Гарольда Бурджеса нашли мёртвым на семейном кладбище. Он лежал на надгробной плите своей первой жены. Его одежда и руки были испачканы землёй, земля была и под ногтями. Он прижимал к груди грязный свёрток, в котором был серебряный гребень.
– Это единственная вещь моей матушки, которую он не пропил, – с горечью сообщила я Авенару. – Табита сказала, что этим гребнем она часто скрепляла причёску и что он достался ей от её матери. Похоже, всё это время отец прятал его от самого себя…
Я опустила взгляд на украшение в своей руке, сжала сильнее, чувствуя, как острые зубья впиваются в кожу – и в памяти всплыло лицо отца. Не пьяное и озлобленное, каким я помнила его последние годы, а то, из детства: залитое слезами, искажённое болью, которую двухлетний ребёнок не мог понять.
– Он так и не попросил прощения, – прошептала я замирающим голосом. – И я так и не сказала, что прощаю. Мы просто… разминулись. Он – со своим горем, я – со своим.
Авенар мягко разжал мои пальцы.
– Посмотри на это иначе, – произнёс он, проводя подушечкой пальца по следам на моей ладони. – Он хранил его для тебя. Всю жизнь. Даже не осознавая этого. И в конце концов нашёл в себе силы вернуть. Это и есть его просьба о прощении. И его прощение тебе.
Слова любимого легли на душу тихим, целительным бальзамом, будто я ждала именно их. Горечь в горле начала отступать, заменяясь тихой печалью.
Всё это время я искала отцу оправдания, пыталась его понять. И вот наконец поняла.
Он слишком сильно любил мою мать. Так сильно, что сломался, когда она умерла. А потом, не в силах справиться с этой потерей, пытался сломать всех вокруг и сам себя сломал окончательно.
– Надену его на нашу свадьбу, – сказала я, глядя, как лучи заходящего солнца играют в рубинах. – Чтобы и отец, и матушка были со мной в этот день.
Авенар наклонился и мягко прикоснулся губами к моим глазам, смывая остатки слёз.
– Они обязательно будут, истинная моя.
Это то, что я хотела услышать.
***
Время шло. Острое горе, словно ураган, пронеслось через мою душу и улеглось, оставив после себя тихую, светлую печаль. Теперь, вспоминая отца, я думала не о пропитой им жизни, а о том одиноком, сломанном человеке, который так и не смог простить себя за смерть матушки. В конце концов он нашёл свой покой рядом с ней.
Я носила гребень в волосах, привыкая к его тяжести и прохладному металлу. Он стал моим талисманом, связующей нитью между прошлым и будущим.
Авенар, видя моё состояние, был нежен и внимателен, как никогда. Он отложил все дела и проводил со мной каждую свободную минуту, отвлекал рассказами об обычаях своей расы, показывал самые красивые уголки Минраха, о которых не знали люди. Ведь когда-то эти земли – и далеко выдающийся в воду мыс, и скалы над взморьем, и песчаное побережье – принадлежали драконам.
Постепенно жизнь начала возвращаться в своё русло. Я с головой погрузилась в подготовку свадьбы. Выбор тканей, обсуждение меню с замковым поваром, украшение зала – всё это отвлекало и дарило приятное волнение.
Каждый день я выглядывала в окно, выходящее на дорогу, что вела к городу. Шли последние дни месяца, и я уже ждала Раймонда. Ждала его официального отчёта и, конечно, заветного письма от Эммы с окончательным ответом.
Мне до боли хотелось видеть на свадьбе и её, и сестёр.
Я понимала, что это несбыточно. Слишком тяжел и опасен путь в Минрах: горные дороги, банды разбойников, бурное море, несчастные случаи и болезни. Я сама прошла его и не хотела подвергать родных лишним опасностям. Но каждый вечер молилась Всемогущему и таила надежду, что он ответит.
***
В то утро я разбирала образцы кружев с Марцеллой, когда со стороны площади донеслись громкие голоса и конский топот. Сердце ёкнуло – это не было похоже на обычный привоз припасов.
– Посмотри, пожалуйста, – попросила я служанку, боясь подходить к окну сама.
Вдруг это просто обоз?
Марцелла отложила кружево и вышла на балкон. Я смотрела ей в спину, стараясь угадать, что происходит. Но служанка молчала.
– Ну? – не выдержала я, ощущая тревогу. – Что там?
– Караван, миледи, – обернулась Марцелла. На её лице отразилось волнение: – Небольшой. И… знамёна не наши.
Я тяжело поднялась и поковыляла к перилам. Большой живот сделал меня неповоротливой, поясницу тянуло, ещё и сердце колотилось где-то в горле.
Но то, что предстало моим глазам, заставило забыть обо всём.
Ворота замка были распахнуты. Внутрь въезжали экипажи, гружёные мешками и сундуками. Их сопровождал вооружённый отряд. На знамёнах, что несли всадники, алел знакомый мне герб – золотой сокол на лазурном поле. Бурджесы.
Я замерла, не веря своим глазам. Это не могло быть правдой. Я ждала гонца, а не…
К первому экипажу подошёл спешившийся Раймонд. Но не успел открыть дверцу, как она сама распахнулась, и оттуда выпорхнула… Юлиана! Сощурилась, прикрывая глаза рукой. А следом, оглядываясь с восторженным любопытством, на землю спрыгнула её точная копия – Юстина. Обе в одинаковых дорожных платьях, с аккуратно уложенными волосами.
Я судорожно втянула ртом воздух. Дыхание перехватило от нахлынувших
