упускаю что-то важное.
Что-то важное в ней.
Мои глаза сужаются, фокусируясь на ее стройной фигуре, прокладывающей быстрый путь через подземную канализацию. Мы поворачиваем налево, затем направо, спускаясь ниже по системе, и появляется ледяная река нечистот, движущаяся с черепашьей скоростью.
Вопреки себе, благодарность поднимается во мне за нечто столь простое, как ее подготовленность. Я подавляю ее, мысленно проклиная себя.
Глупость. Должно быть, я истосковался по крупице доброты после моего десятилетия в Коттлсайде.
Каждый ужасный миг в этих стенах был заслужен для подготовки этого момента.
Великая игра началась вновь.
Я прижимаю к себе горечь и злость, как плащ, ледяное пламя, которое будет питать меня, пока я не закончу с женщиной, что упорно пробирается через стоки и ведет меня к свободе.
Глава 5
КИРИ
Свежий воздух обдувает мое лицо, безжалостным ледяным порывом вырывая волосы из косы. Лето в Северной Хеске холодное, но оказаться в Коттлсайде на пороге зимы?
Морозно — это слабо сказано.
— Свежо, — говорю я, когда Меч заканчивает выбираться из туннеля позади меня. Я смотрю на его босые ноги, грязные от нечистот и земли из стоков.
Его молчание давит, но он закрывает глаза, вскинув подбородок. Ветер, кажется, усиливается под его взглядом, развевая пепельно-белые волосы прядями вокруг лица. Лицо тоже до абсурда мужественное: челюсть такая сильная, скулы такие острые, что я почти думаю — о них можно порезаться.
В нем есть что-то одновременно юное и древнее, захватывающее дух противопоставление. Я поплотнее запахиваю плащ, благодарная за его тепло.
Спящий Коттлсайд раскинулся внизу и позади нас, и я дрожу, глядя на темные, бурные воды Северного моря за ним, белые гребни волн видны, только когда их ловит луч маячного фонаря. В самом городе кое-где горят окна, светятся крошечными маячками под затянутым тучами ночным небом. Чуть севернее от тюремных стен все еще вьется дымок, и мои губы подергиваются в усмешке при мысли о том, какой абсолютный хаос я устроила.
Не сомневаюсь, там никто не спит.
Ха.
Кожа покрывается мурашками, и мое внимание резко переключается на заключенного, которого я освободила из этих стен.
Он наблюдает за мной с непроницаемым выражением лица. Я достаточно знаю о людях, чтобы видеть: он доверяет мне не больше, чем я могла бы его кинуть.
А поскольку я никак не могу его кинуть, мне, вероятно, стоит опасаться кинжала в спину.
— Рада, что заставила и тебя поклясться, — ворчу я.
На это он тоже не отвечает.
— Тебе кто-нибудь говорил, что ты отличный собеседник? — Я щурюсь на него.
— Нет, — говорит он, темные брови слегка приподнимаются.
— Потрясающе. — Я жду, надеясь, что он хотя бы клюнет на провокацию.
Он не клюет.
Тьфу.
— Мои припасы далеко наверху. — Я тыкаю большим пальцем себе за спину, на лилово-синее пятно на горизонте. — Горы Хиирек. Думаю, нам нужно убраться как можно дальше от Коттлсайда как можно быстрее, на случай, если стражам взбредет в голову, что их богу порядка ты нужен обратно в камере.
Я замолкаю, ожидая реакции, но он смотрит сквозь меня на Горы Хиирек, врезающиеся в ночное небо.
— Ночь должна помочь спрятаться, — продолжаю я, но Меч уже двинулся, его длинные ноги быстро сокращают расстояние в направлении, которое я указала.
— Ясно. — Бесполезно разговаривать.
Местность неровная, камни вмерзли в грязь, и меня бесит, как быстро Меч пробирается по ней.
— Не знаю, чего я ожидала, — бормочу я себе под нос, поглядывая одним глазом на неровную землю, а другим — на широкую спину Меча. — Благодарности? Признательности? О, Кири, спасибо тебе огромное, что спасла меня, — говорю я себе, грубо подражая его урчащему басу. — Я у тебя в долгу. Вместе мы найдем лекарство.
Осторожно перешагиваю через гнилое бревно, на котором чуть не поскользнулась ранее, спускаясь с горы.
— Я с тобой, Кири, поклялся помогать, и это меньшее, что я могу сделать за то, что ты вытащила меня из Коттлсайда.
Я продолжаю непрерывно бормотать, в основном потому что ненавижу молчать, когда не обязательно, а во-вторых, судя по тому, как его топот становится экспоненциально более раздраженным, я понимаю, что действую ему на нервы.
Я ухмыляюсь.
— Это было действительно любезно с твоей стороны — вытащить меня, — продолжаю я его голосом. — О, даже не упоминай, — отвечаю я сама себе. — Совсем не большое дело. Думаю, мы станем лучшими друзьями.
Он останавливается, его плечи вздымаются.
— Ты когда-нибудь заткнешься? — Он резко разворачивается ко мне, что-то темное движется в этих голубых глазах. Сила исходит от него волной, и я скрежещу зубами, скорее раздраженная, чем напуганная. Ну, и то и другое, на самом деле, но я не собираюсь позволять ему это узнать.
А когда я раздражена, я раздражаю всех. Это никак не связано с тем, что я Серебряный язык, но это такая же неотъемлемая часть меня.
— Теперь я не заткнусь. — Я вскидываю брови в вызове. — Никогда.
— Ты хочешь, чтобы я заставил тебя закрыть этот рот? — спрашивает он, приближаясь.
— Хотел бы ты мочь, — говорю я, мои слова превращаются в облачка пара передо мной.
Видимый гнев — холодная вспышка в его взгляде, и сухожилия выступают на его шее, пока он разглядывает меня. — Ты бы использовала свои… дары, чтобы остановить меня.
Нет сомнений в моем сознании, что именно он думает о моих «дарах».
Я улыбаюсь ему, и это не та хорошенькая улыбка, которую я приберегаю, когда мне нужно добиться своего. Это гребаный вызов.
— Ты поклялся мне. — Его голос едва слышен, но я чувствую воздействие этих слов в своих костях.
— Ты поклялась мне. — Я вскидываю подбородок, бросая ему вызов подойти ближе. Посмотреть, кто же выиграет в этой маленькой схватке воль.
— Не стоило. — Он не подходит ближе, просто смотрит, вся эта сила все еще исходит от него.
— Хорошо, что ты меня не пугаешь, — вру я, для верности хлопая ресницами, почти уверенная, что это разозлит его еще сильнее, но не в силах удержаться от того, чтобы подтолкнуть его еще чуть-чуть.
Когда я росла в храме Солы, Селия — единственная сносная последовательница, которая заботилась о нас, сиротах, — часто говорила мне, что вести себя как дикий котенок может помочь отточить когти, но это не убережет от того, чтобы любопытство тебя не сгубило.
Довольно точно.
— Тогда ты, должно быть, дура, раз меня не боишься. — Холодное презрение пылает в его взгляде, и я сдерживаю дрожь из чистого упрямства. — Ты знаешь, за что я там сидел? Почему они заперли меня в этой тюрьме? Почему я это заслужил?
Знаю,
