я, — контролировать их, как ты говоришь, чтобы они никогда не брали верх над разумом… тогда то, что ты создал, больше не человек. Люди постоянно теряют контроль. Мы думаем, что нами управляет интеллект, но это не так. Мы едва ли на шаг ушли от животных.
— Мы валяемся в грязи вместе со зверями, — говорит он.
— Полагаю, что так.
Затем он подается вперед, не убирая большого пальца с моего подбородка, и целует меня.
Это дико непрофессионально.
Это охуенно горячо.
Я знаю, что должна оттолкнуть его и положить этому конец. Это ни к чему не приведет; это создает странную динамику, он вдвое старше меня — я даже предвидела это и не остановила. Но я все равно этого хочу.
Я хотела поцеловать Иэна Де Леона с тех самых пор, как впервые увидела его.
У него вкус виски. Он целуется так, словно потратил годы на оттачивание этого искусства. Если бы он обслюнявил меня, если бы отчаянно распускал руки, я могла бы легко это прервать. Но он этого не сделал. И не делает. Он остается точно там же, его пальцы держат мой подбородок, наши колени почти соприкасаются.
И хотя мы просто целуемся, я постепенно теряю контроль. Я и так уже была им возбуждена, а теперь? В меня влито четыре порции спиртного, и я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не забраться к Иэну на колени и не разорвать на нем рубашку. Именно так я бы обычно и поступила в подобной ситуации.
Но у меня все же есть немного самоконтроля. Немного.
Когда он издает мягкий, низкий звук в горле, я почти передумываю и хочу оседлать его. Но отдаленная, настойчивая мысль продолжает меня преследовать: это работа. Я на работе. Это мой босс, что бы он там ни говорил о том, что мы «друзья». А я веду себя в своем обычном амплуа неудачницы, которая все портит.
Большой палец Иэна медленно скользит по моей челюсти. Это единственное место, где он прикасается ко мне, но ощущение такое, будто к коже поднесли оголенный провод. Я отдаюсь этому чувству, ненавидя себя за это. Ненавидя то, что когда он углубляет поцелуй, наклоняя голову, чтобы впустить мой язык, я охотно принимаю приглашение. Ненавидя то, как мое тело предает меня: это придыхание, эти непроизвольные стоны.
К тому времени, как Иэн отстраняется, завершая поцелуй, я мокрая и испытываю глубокое отвращение к самой себе.
— Умница, Кит, — говорит Иэн, и его большой палец мягко возвращается на мой подбородок. Его зрачки расширены. Мои глаза-предатели опускаются вниз, и я вижу, что он возбужден ничуть не меньше моего. — Умница.
— Наверное, мне не следовало позволять тебе это делать, — бормочу я. Грандиозное преуменьшение.
— Почему нет? — спрашивает он, откидываясь назад и давая мне немного пространства. — Ты пялилась на меня весь вечер. Если бы ты не была так зациклена на том, чтобы произвести хорошее впечатление, то заметила бы, что я тоже на тебя пялился. Эта юбочка чертовски сексуальна.
Он позволяет своему взгляду медленно скользнуть по мне. Я упиваюсь этим.
— Разве мы не правы, испытывая эти чувства? — продолжает он. — Разве нам не позволено действовать в соответствии с ними?
Я делаю успокаивающий вдох. Не то чтобы я никогда раньше не целовалась с начальством. Да и пробуду я здесь всего три дня. Что вообще может пойти не так за это время?
— Просто пообещай, что не уволишь меня за то, что я тебя поцеловала.
— Это я тебя поцеловал, Кит.
— Ты понимаешь, о чем я.
— Я же говорил, я тебе не босс. Мы друзья. Я не вешал тебе лапшу на уши. Мы узнаем друг друга. Я узнаю тебя. Неужели я должен позволить первому встречному написать для меня эту книгу?
— Верно, — говорю я. — Нет, абсолютно.
Он встает, нависая надо мной, невыносимо сексуальный. Его рубашка расстегнута, густые черные волосы теперь еще больше растрепаны после поцелуя. Я хватала его за волосы? Не помню. Должно быть, да. Мои шлюшьи ручонки.
Он улыбается, и его взгляд пылает.
— Бери свою сумку. Я провожу тебя в твою комнату.
Пока я встаю и достаю свою дорожную сумку из шкафа, следуя за ним по черной винтовой лестнице, я позволяю проявиться худшей версии себя. Интересно, что бы он сделал, если бы я попыталась затащить его в постель. Отказался бы? Конечно нет. Мужчины никогда не отказываются. И он все еще твердый. С ним было бы так легко переспать, и я вижу, что там есть с чем работать. Мы уже поцеловались. Разве потрахаться было бы намного хуже?
Я кусаю губы от предвкушения, пока Иэн ведет меня в большую, чистую гостевую спальню. Окно выходит в ночь, на непрекращающийся дождь. Он включает свет, приглашая меня войти.
— Твой дом на ближайшие несколько дней.
Я поворачиваюсь к нему лицом. Он прислонился к дверному косяку, волосы падают на лоб, волосы на груди выставлены напоказ, эрекция тоже на всеобщем обозрении. У меня слюнки текут. Я ничего не говорю.
— Спокойной ночи, Кит.
У меня есть примерно две секунды, чтобы решить, какой именно идиоткой мне быть.
Он выпрямляется и начинает поворачиваться.
— Иэн, — выпаливаю я.
Он замирает и поворачивается ко мне, приподняв брови. В его глазах мелькает искра чего-то похожего на одобрение. Словно он тоже этого хочет.
— Не хочешь… — Я кусаю губу, наклоняя голову, чтобы указать на комнату позади меня, на кровать.
Он мешкает, и мое сердце замирает. Я не могу понять, о чем он думает, но он с минуту изучает меня, позволяя своему взгляду скользнуть от моих ног к груди, а затем к лицу, где и задерживается.
Боже, как я его хочу. Скажи «да», скажи «да», пожалуйста…
После долгого молчания, во время которого я едва не сгораю от самовозгорания, Иэн произносит:
— Спокойной ночи, Кит.
Затем он отворачивается и закрывает за собой дверь.
И я остаюсь стоять там одна, сгорая от возбуждения и стыда.
4
Я просыпаюсь вскоре после рассвета. Остатки сна растворяются в голове, как струйки дыма, и, моргая после пробуждения, я пытаюсь ухватиться за них, притянуть к себе ради утешения. Это был сладкий сон, знакомый, похожий на погружение в теплую ванну. Но я не могу вспомнить деталей. Все, что осталось в памяти — это чувство, обнимающие меня руки и осознание того, что я в безопасности.
Перевернувшись на живот, я стону в подушку, пока реальный мир вступает в свои права. А потом я вспоминаю прошлую ночь.
Я беру
