Через несколько секунд зал заливает ярким светом, как это обычно бывает во время балов. Темных зон больше нет, каждый угол виден как на ладони. У края танцпола толпится народ, пытающийся спрятаться. Там же стоят другие вооруженные люди, преграждая им путь.
— Кто-то из них наверняка вор, — предполагает Марсель, тот самый мужчина, которого отец упоминал раньше. — Зачем иначе убегать? Кто-то из них нашел чек и пошел прятаться. Остальные сделали это просто потому, что они глупые трусы, не способные соображать.
Он прав. Если у них нет других зацепок, чтобы найти виновного, стоит пойти по этому пути. Кто первым начал движение?
— Мы должны убить их всех, чтобы развеять сомнения, — заключает он.
Что?!
— Но там как минимум двадцать человек! — протестует женщина с рыжими локонами. — Мы не можем казнить их всех!
— Среди них точно вор, Аннализ, — обрывает её Марсель. — Поверь мне.
Гермес за моей спиной издает раздраженный звук. — И это говорит Марсель, который трахает четырех мужиков разом. Какое доверие, Марсель?
Остальные участники начинают поддаваться логике Марселя, и постепенно поднимается лес рук, голосующих за убийство тех двадцати, что пытались скрыться. Лишь трое из них пробуют бежать в последний раз, прежде чем их безжалостно хватают и выстраивают в ряд в центре танцпола.
Оказавшись под светом софитов, они стоят лицами к нам. Отец встает с трона и подходит к бронированному стеклу, прищуриваясь, будто пытаясь лучше разглядеть их лица. Он ищет среди них киллера? Почему? Он знает его личность, но не лицо. Что это, черт возьми, значит?
— Отец, прошу тебя, прекрати это, — умоляю я. — Мы узнаем, кто убийца, другим способом.
Он будто не слышит меня. Его выражение лица становится всё более разочарованным, он качает головой и издает досадливый звук. Жестом руки он отдает приказ покончить с ними.
Первое тело падает на пол раньше, чем я успеваю заметить момент выстрела. Один из Палачей проверяет карман и объявляет, что это был не вор. Когда очередь доходит до второго, я опускаю взгляд и вздрагиваю от звука выстрела.
Пальцы отца барабанят по стеклу в нарастающем, лихорадочном ритме. — Где же ты, черт возьми… — шипит он.
— Это бесполезно. Как ты надеешься найти человека, внешности которого не знаешь? — спрашиваю я его.
— Я не знаю его нынешней внешности, — поправляет он, давая новую зацепку. — Но, возможно, приложив усилия, я смогу сопоставить его со своим воспоминанием.
Я хватаю его за руку, заставляя посмотреть мне в глаза. Он не кажется раздраженным моим жестом. — А если его здесь нет? Если он упустил шанс явиться на бал? А если он придет завтра и убьет меня? Не давай умирать невинным. Ты еще можешь остановиться. Прошу тебя.
Он поднимает свободную руку, и казни прекращаются — как раз когда очередь дошла до третьего. Всё внимание приковано ко мне и отцу; он не сводит с меня глаз, и его выражение настолько загадочно, что он может сказать или сделать что угодно прямо сейчас.
Он сокращает дистанцию и наклоняет голову, опускаясь до моего уровня. — Никто не пробирается на мой остров и не угрожает моей семье. Никто не убивает мой персонал. Никто не смеет так насмехаться надо мной, Афродита. Киллер выйдет на свет сегодня ночью, и я сдеру с него кожу заживо, прежде чем обезглавить без жалости. Тебе ясно? Оставь при себе свои благопристойные речи и докажи, что ты — Лайвли!
Я стискиваю зубы. — Нет.
Он улыбается и придвигается еще ближе; я отступаю, но он тут же меня перехватывает. — Хочешь знать, у кого из моих дорогих друзей чек на миллион?
Я не отвечаю, зная, что он всё равно скажет.
Медленно он запускает руку под пиджак и вынимает из внутреннего кармана чек. Машет им у меня перед глазами. Миллион долларов. Вот он — уличающий предмет, из-за которого должны казнить вора и из-за которого должны выиграть Охотники.
Даже мои братья рядом с нами вскакивают со своих мест с потрясенными лицами.
Мать и глазом не ведет. Конечно, она всё знала. Но я умею искать слабости матери — те мелкие жесты, что выдают её. Смотрю на её руку, лежащую на подлокотнике трона. Пальцы едва заметно дрожат. Это почти неуловимое движение, но я его вижу. Единственный сигнал, указывающий на то, что Рея Лайвли в состоянии тревоги и сильного беспокойства.
— Я хотел отложить этот момент… — продолжает отец. — Я хотел увидеть лица всех осужденных прежде, чем их убьют, чтобы убедиться, что среди них нет того, кого я считаю киллером. Мне надоело. Мы продолжим игру.
— Что ты имеешь в виду? — Голос мой дрожит.
Не нужно обладать интеллектом Аполлона, чтобы понять, как продолжится охота.
Отец хватает меня за руку, кладет в неё чек и заставляет сжать пальцы вокруг него. Затем поднимает мою руку вверх, показывая гостям, что теперь Вор — это я.
— Отец! — вскрикиваю я.
— Ты что, творишь, черт возьми?! — орет на него Гермес.
Отец прикладывает палец к идентификационной панели, и охранник снаружи опускает ручку, открывая дверь.
Он хочет выбросить меня туда, в яму со львами. Хочет сделать из меня наживку.
Ужас вызывает новый приступ тошноты. Это невозможно. — Ты был готов убить половину присутствующих, чтобы найти киллера, а теперь бросаешь меня им на растерзание? — шиплю я.
Я отчаянно ищу взгляд матери. Она заставляет себя не смотреть на меня, держа подбородок высоко, а холодные глаза — устремленными на танцпол.
Мама? Мама, помоги мне. Матери ведь должны это делать, разве нет? Мама!
— Дочь моя, — шепчет Кронос мне на ухо. — Ты наживка, это правда, но никто тебя не тронет. Мы убьем их раньше, поверь мне. Киллер не позволит этой своре богатеев прикончить тебя, он хочет иметь честь сделать это сам.
Я быстро качаю головой и умоляю его взглядом. Во мне достаточно гордости, чтобы не просить об этом словами, и достаточно надежды на то, что он обретет рассудок и решит отступить.
— Господа! — кричит Кронос, чтобы остальные слышали его без микрофона. — Вот ваш вор. Хватит ли у вас смелости приговорить её к смерти?
Охранник снаружи хватает меня за запястье и пытается вытащить из клетки.
Краем глаза я вижу движение рядом. Гермес бросается на отца, намереваясь сделать бог знает что. Отец отталкивает его ударом кулака прямо в живот. Тело моего близнеца отлетает на один из стульев и заваливается на пол в неестественной позе. Афина тут же бросается к нему на помощь.
Аполлон и Хайдес — следующие, кто хочет бросить вызов отцу.
С ними он будет действовать жестко, я это уже знаю. Потому что Гермес не умеет драться, а Аполлон и Хайдес — умеют, и простым ударом их не вырубить. Им снова будет больно. И я не хочу, чтобы это было по моей вине.
Я перестаю сопротивляться и сама выхожу наружу, захлопывая за собой дверь. Я отвлекаю их от отца. Зеленые и серые глаза моих братьев расширяются; шок искажает их лица от моего решения.
Отец прав. Если я не хочу, чтобы погибли другие люди, я должна стать наживкой. Если киллер здесь, он вмешается. Если его здесь нет… это будет чертовски большая проблема, которую придется решать сегодня ночью и в ближайшие дни.
— Не смей! — Тимос вырастает перед нами и всаживает кулак прямо в лицо человеку, который вцепился в мою руку. Тот разжимает хватку, но он вдвое крупнее Тимоса и отвечает ударом, от которого мой телохранитель отлетает назад.
Их борьба бесполезна. Двое Палачей оказываются у меня за спиной раньше, чем я успеваю их услышать или увидеть. Они обхватывают мои предплечья и тащат к центру зала. Тимос кричит и пытается пробиться ко мне, но другой мужчина хватает его за горло и бьет локтем в спину.
— Стой и не сопротивляйся! — отчаянно требую я. — Не сопротивляйся!
Как будто Тимос мог подчиниться приказу не защищать и не оберегать меня. Он приподнимается, кашляя, но удар ногой в бок снова валит его на пол.
Его глаза встречаются с моими. Боль, застывшая в них, заставляет меня вспомнить его слова. Почему он предатель? Предатель не смотрит на тебя так и не дает избивать себя кому-то вдвое большему ради твоего спасения.
