камнем и пылью, смешанными с сухими цветами.
Несколько других новобранцев и наставников бродят по помещению, останавливаясь у каждой статуи. У каждого бога. Калена стоит возле статуи Аноксиана и окидывает темным взглядом его фигуру.
— Что это?
Джорах входит в комнату, его голос едва слышен.
— У вампиров есть храм Умброса в Лудусе. Хранитель сигила Мелус был недоволен тем, что у отмеченных сигилом не было места, где мы могли бы поклоняться нашим богам, поэтому император согласился выделить это пространство. Они называют его Залом богов.
Из того, что я знаю о высокомерных, властных богах, им бы это не понравилось. Делить пространство, в то время как у Умброс есть собственный храм? Богохульство.
И все же, я полагаю, это обеспечивает отмеченным сигилом место для поклонения.
Джорах сжимает мое плечо.
— Я сожалею о твоей подруге.
— Спасибо, что привел меня сюда.
— Не за что. Мне нужно закончить свои дела. — Он улыбается мне своей милой улыбкой, прежде чем вернуться в коридор.
Леон преклонил колени в дальнем конце зала перед потрясающе реалистичной статуей Талунии, а Альбион стоит рядом с ним.
Леон поклонялся богине охоты еще до рождения Кассии. Я до сих пор помню, как сжимала ее руку, когда он умолял Талунию одарить нас своими дарами. И она одарила.
Я быстрее, чем должна быть, даже сейчас, после стольких лет отсутствия тренировок. Кассия была еще быстрее, иногда двигаясь с такой невероятной скоростью, что я бы поставила на нее против любого новообращенного вампира.
В чем был смысл, Талуния? В чем был смысл твоего благословения, если Кассия все равно должна была умереть?
Леон поднимается и подходит к статуе Видерукса — бога загробной жизни.
Мое горло горит, словно я проглотила пламя.
Вот и все, Велл. После этого все будет по-другому.
Иногда я нахожу в себе силы гордиться тем, что сумела сохранить жизнь своим братьям после всего, что потеряла. Но в большинстве случаев я уверена в одном: если бы Кассия встретила меня сейчас, я бы ей не понравилась. И она точно не поняла бы меня.
Если бы я умерла в тот день… Боги, я все время играю в эту игру. Если бы я умерла в тот день, а Кассия осталась жива, она бы забрала моих братьев и обеспечила им лучшую жизнь. Она бы оплакивала меня, но не позволила бы горю сделать ее черствой, холодной и озлобленной. Из нас двоих она всегда была сильнее. Во всем, что имело значение.
— Арвелл.
Я моргаю. Альбион стоит передо мной, его глаза темные от печали.
— Хочешь, я отведу тебя к нему?
Мои щеки горят. Я все еще стою у двери, а несколько наставников с любопытством смотрят на меня.
— Нет. — Я прочищаю горло. — Нет. Я… я не должна была сюда приходить.
О чем я думала? Леон не нуждается во мне. Он не нуждался во мне уже целых шесть лет. Я — постоянное напоминание о худшем дне в его жизни. Когда он смотрит на меня, он видит женщину, которая не смогла сделать то единственное, что он мне доверил — сохранить жизнь его дочери.
Альбион изучает мое лицо.
— Я не думаю, что это так. — Он поворачивается, обводит взглядом зал и ненадолго останавливается на статуе Келиндры. — Я потерял жену задолго до того, как потерял сына.
Я вздрагиваю.
— Мне очень жаль.
— Я говорю тебе это не для того, чтобы вызвать сочувствие, Арвелл, а чтобы поделиться тем, чему я научился. — На его губах мелькает тень улыбки. — Ниара была красивой женщиной. Красивой и умной. Но она была обычной. Я никогда не задумывался об этом. Она была просто Ниарой. Женщиной с очаровательной улыбкой, которая любила танцевать больше всего на свете.
Но для нее быть обычной женщиной оказалось самым страшным ударом, который могла нанести ей судьба. Когда наш сын родился с крошечным бронзовым сигилом, это сломило ее, а я не заметил. Она задерживалась допоздна, танцуя в тавернах, в которых было небезопасно. И однажды вечером она не вернулась домой.
Я смотрю на него, а он качает головой.
— Она встретила вампира, понимаете ли. — Его тон резкий, и в его глазах не только печаль. Теперь в них сдерживаемая ярость. — Того, кто пообещал обратить ее. Годами я винил себя. Если бы я знал, что сказать, если бы я понимал, как она страдает, если бы я вытащил ее из той таверны… Возможно, у моего сына была бы мать. Может быть, мы не потеряли бы ее из-за сира. Из-за того, кто заставлял ее обслуживать его друзей в обмен на кровь, в которой она так отчаянно нуждалась.
— Ты должен знать, что это не твоя вина.
Альбион приподнимает одну светлую бровь.
— Правда?
Я понимаю, к чему он клонит.
— Это другое дело. — Слова звучат громче, чем я хотела, и я понижаю голос. — Ты знаешь, что это другое.
— Все, что я знаю, — это то, что в тот день ты была тем, что боролась за свою жизнь. Или ты должна была перелететь через арену, чтобы спасти свою подругу?
Из меня вырывается сдавленный смешок, и он улыбается. Выражение лица Альбиона смягчается, он кивает и возвращается к Леону.
Когда я снова осматриваю зал, в нем остается всего несколько наставников и гладиаторов. Но одному из присутствующих здесь не место.
Бран.
Вампиры не поклоняются богам отмеченных сигилами. Я лично была свидетельницей презрения Брана. И все же он здесь, его высокая фигура склонилась к Калене, и он что-то шепчет ей на ухо.
Она резко кивает ему, поворачивается и кладет что-то к ногам Аноксиана.
Я смотрю на Брана, ожидая, что он подойдет ко мне и прошипит свои обычные угрозы. Но он этого не делает, только самодовольно ухмыляется и проходит мимо меня, исчезая в коридоре.
Что он задумал?
Калена отходит от статуи, и я перехватываю ее.
— Арвелл.
— Э-э… Привет. Э-э… Ты часто здесь бываешь?
Она ухмыляется.
— Нет. Но если от меня ожидают, что я буду защищать Валлиуса Корвуса, мне лучше помолиться о том, чтобы у меня хватило сил не убить его и его кровожадных сыновей.
Вытянув шею, я осматриваю помещение в поисках кого-нибудь, кто мог бы нас услышать. Калена поворачивается, чтобы уйти.
— Подожди.
Она холодно смотрит на меня и я стискиваю зубы.
— Тебе лучше держаться подальше от Брана.
Ее взгляд становится ледяным.
— Прости?
— Он опасный. Жестокий. Что бы он тебе ни предложил, это разрушит твою жизнь.
— Это исходя из личного опыта? — Ее глаза вспыхивают интересом. Когда я пожимаю
