плечами, она качает головой.
— Что-то подсказывает мне, что у тебя и так хватает поводов для беспокойства, чтобы предостерегать меня о вампирах. — Она уходит.
Ладно. Я пыталась.
Обернувшись, я вижу, что Леон смотрит на меня, прищурившись. Альбион стоит рядом с ним, бормоча что-то слишком тихо, чтобы я могла расслышать.
Леон… улыбается.
Я представить себе не могла, что он способен на такое сегодня.
У меня перехватывает дыхание, перед глазами все расплывается, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сделать что-нибудь странное, например, обнять Альбиона.
Я пересекаю зал, и Альбион кивает мне, отступая в сторону, чтобы оставить нас наедине.
Леон поворачивается обратно к статуе Видерукса.
— Я не сомневался, что сегодня мы пересечемся так или иначе — говорит он, не глядя на меня. Бросив несколько монет в ящик для пожертвований у подножия статуи, он тяжело вздыхает. — Я всегда думал, что Кассия будет скучать в загробном мире. Готов поспорить, она устраивает там беспорядки.
Я смеюсь сквозь слезы, и уголок его губ поднимается. Когда он пронзает меня своим стальным взглядом, я понимаю, что больше он не будет говорить со мной о Кассии.
— Иди за мной.
Мы молча покидаем зал, проходя мимо Альбиона, который стоит на коленях перед Келиндрой, горе отпечаталось на каждой черте его лица.
Леон жестом приглашает меня войти в его комнату и закрывает за нами дверь.
Я брожу туда-сюда, внезапно ощутив беспокойство. Боги, как бы я хотела посмотреть в окно.
— Могу я спросить тебя кое о чем?
Он сдержанно кивает.
— Почему ты никогда не регистрировал благословения Талунии?
О благословениях богов следует немедленно сообщать императору. Леон держал свои благословения в секрете и предупредил нас с Кас, чтобы мы поступили так же.
— Благословленные богами имеют странную привычку пропадать без вести… или еще хуже. Император одержим идеей укрепления власти — созданием родословных, которые он может контролировать. Вот почему так много членов Синдиката отмеченных сигилами вступают в браки, которые он устраивает. Благословения богов редки и непредсказуемы, часто появляются там, где они менее всего уместны. Когда они появляются у кого-то, кто не доказал свою преданность Валлиусу Корвусу, их сажают на поводок и заставляют выполнять его приказы.
От этой мысли у меня скручивает живот.
— Если бы я зарегистрировал благословения Талунии, за нами бы следили до конца наших дней. Или даже хуже. Талуния не одарила никого из нас ничем выдающимся, а ты и Кассия могли выдать свою скорость за результат упорных тренировок. — В его глазах мелькает неожиданное веселье, и я не могу удержаться от смеха.
Действительно, упорные тренировки.
Леон пересекает комнату и присаживается на край кровати. Он указывает на стул.
— Расскажи мне о Котте.
Горечь разливается во рту, когда я опускаюсь на стул.
— Я облажалась, Леон. Тиберий был хорошим человеком. Он был одним из немногих, кто пытался помочь обычным людям. Благодаря ему снизили налоги в Торне в прошлом году, ты знал об этом?
На его лице играют желваки.
— Да, ты облажалась. И теперь тебе придется жить с этим. Но у тебя нет времени погружаться в жалость к себе. Что ты планируешь делать дальше?
Я опускаю плечи. Я увязла в этом. Но он прав.
— Я не могу убить Брана. Узы не позволят.
— Тебе нужно подобраться ближе к императору.
Я вздыхаю, встаю и начинаю ходить по комнате.
— Еще до того, как я убила Тиберия, Бран сказал мне, что император становится все более и более параноидальным.
— Это паранойя, если кто-то пытается тебя убить?
Я поворачиваюсь и указываю на него пальцем.
— Я именно так и сказала. Но я не знаю, как теперь подобраться к нему. Он усвоил урок и доверяет свою безопасность только Империусу.
— Я же тебе говорил. Тебе нужно присоединиться к Империусу.
Я смотрю на него, все еще неубежденная.
— Я едва пережила «Раскол».
Леон закатывает глаза, и это говорит больше, чем слова.
— Ты бы справилась гораздо лучше, если бы не пыталась постоянно спасать жизни вместо того, чтобы обрывать их. Не говоря уже о том, что ты постоянно отвлекалась.
Он не уточняет, что имеет в виду. Но на этот раз в его голосе нет осуждения, даже когда имя Кассии повисает в воздухе между нами.
— Полагаю, у тебя есть план.
Он мрачно улыбается. Конечно, у него есть план. План, который он, вероятно, составил в тот момент, когда узнал, зачем я здесь.
— Раз в неделю несколько империумов играют в карты. Но вместо денег они играют на услуги. Тебе нужно пять голосов от любых империумов, чтобы стать избранным гладиатором этого «Раскола».
Я качаю головой.
— Я никогда не получу пять голосов.
— Достаточно одного голоса Тирнона. — Он хмурится, глядя на выражение моего лица. — В чем дело?
— Он сын императора, Леон.
Леон пристально смотрит на меня. Его рот открывается. Закрывается. Снова открывается.
— Все эти годы, и ты никогда…
— Нет, — с трудом выдавливаю я. — Я знала, что он из знати. И все. Он не хотел говорить о своей семье, и я уважала это, потому что сама не особо хотела говорить о своей. Кроме того, ты слышал, чтобы кто-нибудь из гладиаторов или наставников говорил о праве первородства Праймуса?
Он медленно качает головой.
— Нет. Полагаю, если он младший сын, это не имело значения. По крайней мере, до консилиума… если император действительно лишил Роррика права на престол.
Перед глазами появляется лицо Роррика — холодное, жестокое, расчетливое. Есть только одна причина, по которой он постоянно крутится в Лудусе. Он сосредоточен на своей конечной цели — какой бы она ни была.
Убил бы Роррик своего брата?
Да. Убил бы.
Роррик убьет любого, кто встанет у него на пути.
Но тогда… почему он не убил своего отца до того, как тот лишил его статуса наследника?
Я вздыхаю, выкидывая из головы безжалостного сына императора.
— Когда Империус соберется играть в следующий раз?
Леон невесело улыбается.
— Сегодня вечером.
— Хорошо. Я… попробую. — Я поднимаюсь на ноги и направляюсь к двери. Но не могу удержаться и спрашиваю…
— Почему ты мне помогаешь?
Леон смотрит мне в глаза.
— По той же причине, по которой я приехал сюда с тобой. Этого хотела бы Кассия.
Кассия бы накричала на меня, если бы знала, что я оказалась в такой ситуации.
Ты вечно берешь на себя больше, чем следует, Велл. Большинство людей довольствуются кусочком пирога, а ты всегда хочешь весь чертов пирог.
Что бы Леон не увидел на моем лице, он вздыхает.
— Отдохни, пока можешь. Ты выглядишь измученной.
***
