— молчаливая благодарность — и повернулся лицом к надвигающейся буре.
Ведьм становилось больше — одна за другой, и вот уже всё поле кишело их присутствием.
Поднялась ладонь. На кончиках пальцев вспыхнула магия.
Зелёный болт сорвался вперёд и врезался в стену. Камень дрогнул под силой взрыва.
Фрейя втянула воздух:
— Ведьмы, но они…
— Нас всех обманули, — губы Кейджа сжались в тонкую линию.
Ещё один взрыв распорол воздух.
Мэл ушла в небо; Никс раскрыла крылья настежь и понеслась к врагу. Спустя один удар сердца за ней пошёл Эш — его дракон резал ветер, как клинок.
Кейдж сжал кулаки.
Безумцы. Их сожгут, если они войдут в линию огня ведьм.
— Снова в седло, — бросил он Фрейе, уже готовясь рвануть в воздух. — Они сами себя убьют.
Но он не успел.
Фрейя охнула.
За её спиной возникла ведьма, одной рукой сжав горло валькирии, вдавив ту на колени. На руках у ведьмы чернели знаки, мерцая, как живая тушь; в них пульсировала нерастраченная сила.
Кейдж шагнул вперёд; ярость хлестнула. Он уже взмахнула, но из зелёного дыма вынырнула вторая тень.
Вера.
Двигалась смертельно точно: локоть в висок — и ведьма, не успев дёрнуться, сложилась на землю без сознания.
— Нам надо уходить, — сказала Вера, фиолетовые глаза вспыхнули, когда она повернулась к Кейджу. Он замер, настороженно глядя на неё. Будто почувствовав его сомнение, Вера тяжело выдохнула; в её взгляде горела странная убеждённость. — Я знаю, они — мои. Но проклятие важнее. Если Мэл или Эш погибнуть, погибнем все. С местью разберёмся потом.
Над ними рыкнул дракон. В небе полоснул синий огонь.
Кейдж сделал выбор. Двинулся.
И тут…
Вера застыла. Её глаза расширились от ужаса. Кейдж проследил за её взглядом — сердце сжалось.
Все ведьмы разом повернули внимание к Виверне.
К Мэл.
Кейдж раскрыл рот, крикнул её имя.
Поздно.
Мир проглотил ослепительный зелёный свет.
…
— «Citius, Никс!» — голос Мэл сорвался в ревущем ветре; просьба казалась отчаянием. Могучие крылья Виверны резали небо, как две обсидиановые косы. Но этого было мало. Совсем мало.
Внизу ведьмы вздымались чёрной волной — фигуры текли через зелёный дым, вившийся вокруг них, словно беспокойные духи. Сколько их? Сотня? Больше? И если это только те, кто сидел в засаде у стены, сколько ещё рассеяно по королевствам, затаившись в тенях, ожидая идеально выверенного часа?
Они были слепы. Самоуверенны в мысли, что ведьмы — лишь отголосок старой войны, призраки павшего королевства, слишком сломанного, чтобы подняться. Верно, указ короля Огня их расшевелил. Он не просто посягнул на их землю — он объявил войну.
И ведьмы не отдадут дом.
Мэл не могла их винить.
— Мэл, берегись!
Голос Эша разрубил мысли, как лезвие. Внизу его дракон уже плевался пламенем — не по врагу, а по пустоши вокруг: предупреждение, последняя попытка отпугнуть. Это не удержит. Ведьм не устрашить.
И тогда — будто по невидимой команде — вся сотня взглядов обернулась к Мэл.
Сотня рук поднялась в унисон; воздух уплотнился силой, загудел — зелёное пламя копилось на кончиках пальцев.
Никс резко заложила вираж; Мэл рванула Виверну в ломаный зигзаг, срывая прицел. Бесполезно. Как бы она ни уходила, руки ведьм держали её в прицеле. Магия доберётся.
Выше. Нам надо выше.
Мэл толкнула Никс вверх, вверх, вверх — к облакам.
Позади сгущалось что-то.
Вспыхнул шквал зелёного дыма.
Нет.
Мэл успела повернуть голову и увидела её.
Аллегра.
Сестра Веры — такая же, как в последний раз в Королевстве Магии: буйные кудри по спине, глаза того же неестественно-фиолетового оттенка, как у самой Мэл.
Времени не было. Мыслей — тоже.
Пальцы Мэл метнулись к кинжалу в сапоге.
Поздно.
Руки Аллегры легли ей на плечи.
И — толчок.
Крик Мэл проглотил ветер; она рухнула в пустоту.
Ничего.
Под ней только небо и длинное, безжалостное падение к земле.
Сверху взвыла Никс — изломалась в воздухе; огромные синие глаза распахнулись инстинктивным ужасом. Она тянулась — отчаянно, безнадёжно — к хозяйке.
И тогда…
Зелёный свет.
Сотня болтов магии вошла в цель.
Взрыв отрезал миру звук.
Стоны Никс стали не звуком, а раной в самом воздухе. Небо треснуло; Виверну разорвало пополам; кровь и плоть, ухваченные ветром, превратились в дождь.
Мэл видела это.
Видела, как существо, которое она любила, которому доверяла, с которым делила душу,
исчезает.
Из нее вырвался крик, пока она падала, падала, падала.
И в этот миг ведьмы убили не просто Виверну.
Они породили чудовище.
Глава 39
Нет ничего страшнее, чем узнать ужасную правду и понять, что как бы ты ни поступил, мир уже никогда не станет прежним.
Я уничтожу всё.
Абсолютно всё.
Все будут меня ненавидеть.
Но иначе нельзя.
Табита Вистерия
Эш застыл в ужасе, наблюдая, как Мэл, рвущаяся вверх, гонит Никс к небу — тщетная попытка обогнать саму судьбу. Вокруг небо содрогалось от магии; зелёные щупальца дыма скользили по воздуху, выслеживая её, как голодные волки.
На земле он оказался всего мгновение назад — меч уже в руке, дыхание рваное, — встав между Кейджем, Рен и двумя валькириями, заслоняя их от ведьм, надвигающихся, как буря с горизонта.
Но всё исчезло, когда он услышал рёв.
Крик Никс разрезал небо, словно боевой рог смерти, расколовший поле боя. Голова Эша резко взметнулась, кровь похолодела. В вышине Мэл, отчаянно отбивающаяся от фигуры, вырвавшейся из зелёного дыма, из самого кошмара.
Первым порывом Эша было вскочить на дракона, взлететь и разорвать любого, кто осмелится коснуться его жены. Он уже открыл рот, чтобы крикнуть Рен, Кейджу и валькирии бежать, пока ведьмы не обратили магию на них.
И вдруг…
Всё тело застыло.
Она была здесь.
Всего в нескольких шагах.
Прошлое вырвало воздух из его лёгких.
Лицо, которое он когда-то знал слишком хорошо. Лицо, что преследовало его в самые тёмные ночи, шептало в снах о предательстве.
Адара.
Душа Эша качнулась. Он не видел её много лет, едва помнил последний раз, когда взгляд встретился с этим прекрасным, страшным лицом.
Им было по шестнадцать, когда она вошла в его мир. Дочь аристократа, сияющая, недосягаемая, а он, Принц Огня, пал, как безрассудный, тянущийся к солнцу, чтобы сгореть дотла.
Она была всем. Ради неё он бы оставил королевство.
А потом дрожащими руками она сняла иллюзию.
Она не была драконийкой.
Она родилась ведьмой.
Правда расколола его, остались только осколки в груди. Он проклял её фиолетовые глаза, возненавидел чернильные узоры, вьющиеся по рукам, молил забыть, как её белые волосы скользили
