думала Леся: в чём-то Калентий, выходит, прав был, когда отметины смущался. Чуял, видно, что прабабушка за ним поглядывает, да неодобрительно поварчивает. Чуял, когда Лесняна и сама о том не ведала и воркотни Осяниной не слыхала!
И всё сильнее звала домой дорога, что вела от дома Леви к главным улицам Сторбёрге, а потом к вокзалу, а после уже и до Серёды подать рукой.
По оставленному целителем Гунславом адресу нашли и его, и милое семейство Мальдов, уже вот-вот готовое стать больше на ещё одного человека. Здесь Лесняну звали остаться ненадолго: пока малыш родится. Но она лишь погладила Милину по животу, прислушалась к биению крошечного сердечка — да головой покачала. Нет, ещё неделю ждать: невмоготу. Уже домой надобно! Распрощались, расцеловались, долго друг друга благодарили да благословляли. Вирон Мальд чувствовал себя, к великой радости Леси, неплохо, за живот хвататься перестал, на боли внутри не жаловался. Но Гунслав Лесе всё равно сказал: не дело стреляные раны враз вот так заживлять, постепенно надо. Вот как Найдёну.
Найдён, весь ещё в бинтах, только смущённо улыбался. Нанесённые чёрным клинком раны заживали плохо, а трогать их Лесе он не давал. Бертран пояснял: через них Арагнус немало вытянул жизни, и сколькими годами поплатился парень, ещё неизвестно. И не хочет он, чтобы Леся это знала. И боится, что гниль всё же проникла в раны. И страшится неизвестности.
Ночами Леся тайком то и дело проверяла, всё ли так плохо. И не находила ни гнили, ни каких-то страшных, что жить парню осталось мало. Спрашивала и у Ставриона, да только тот не дал ответа. Скуп на слова стал, тих, и даже словно светился меньше. Видно, скучал без Паланга. Только и ответил на вопрос, не требуется ли ему теперь, светлому клинку, чья-то жизнь для восстановления: нет, сказал, больше уж вовсе ничего не надо. Только дожить спокойно.
Это пугало, но Бертран сказал: слишком мало прошло времени. Возможно, всё ещё восстановится. Просто нужно время.
Леся его слушала. Она теперь всё боялась, что он уйдёт потихоньку, попрощается — не остановишь, и каждому слову внимала жадно, стараясь запомнить. Помнится, как боялась она, что серая змейка оказалась на её руке, как стеснялась, как не хотела признавать Бертрана и отцом не кликала — только по имени. А теперь вот расставаться не хотела. Только в самые интимные моменты её жизни Бертран рядом не был, а так — всегда оставался серой змейкой на запястье.
И вот спустя месяц после битвы с Арагнусом закатили Даро и Герда прощальный пир. И бабушка Бертрана на нём присутствовала: главная в роду. Леся с Найдёном и помыслить не могли, не думали, не чаяли, что в этот день их благословят на жизнь вместе. Но Герда перед самым приездом бабушки позвала Лесняну, да надела на неё своё голубое платье, похожее на облако, и повесила на шею ожерелье из жемчугов, и косу Лесину расплела — синеглазыми цветами убрала, которым названия Лесняна не знала. Нашлось место и припрятанному очелью, что так и лежало в Лесиной суме, забытое давным-давно. А Даро нарядил Найдёна: приодел так, что тот ступать боялся: туфли узкие ему ноги сдавили, брюки и камзол, серебром шитые, всё тело плотно охватили. Тут и поженили их по обычаю Железного Царства, и свадьбу сыграли — пусть не самую пышную, да весёлую.
Бабушка, первая в роду Леви женщина, Лесю немного напугала. Была она резкой и довольно грубой, пахла табаком и крепкими напитками, но к сердцу молодых прижала так, что любо-дорого. Пришли и Милина с Вироном, да только недолго пробыли: теперь у них был крошечный сын, который требовал к себе внимания за десятерых.
После, когда пир отшумел да песни застольные отзвучали, Найдён Лесю за руку взял, и больше в ту ночь не существовало для них ничего и никого: только они вдвоём. Как в песнях говорится, сердца их, словно два жаворонка, высоко в небе парили. И чем теснее тела сплетались — тем выше парили небесные птахи.
А на другой день, как солнце встало, покатила Лесняну и Найдёна железная повозка к вокзалу Сторбёрге, а потом поезд качал их, укачивал — до Ключеграда. Мелькали в обратном порядке поля да леса, крутились в голове воспоминания, а молодожёны знай целовались, миловались без устали. Даже забыл Найдён, как метался раньше по тесному для него купе да как страдал от духоты и закрытого пространства. Некогда ему нынче страдать было!
В Ключеграде на поезд до Серёды билеты были только во второй класс. Ехали на жёстких скамеечках, глазели по сторонам, вспоминали нападение на поезд. А там уже за окнами родные края поплыли — покатые плечи холмов, да белые станы берёзок, да приветливые, шумливые сосны. Поля уже сжатые да пастбища с коровами, леса, в которых грибники бродили да реки широкие — всё радовало: соскучилась по ним Леся. Словно десять лет не видала!
Из Серёды сразу наняли повозку, да поехали в Дубравники, матушку навестить. Встретила их Травина так, словно только и ждала. Будто бы знала, в какой день и час приедут!
Встретила, выслушала рассказы о землях дальних, да о приключениях, и о своих поведала. Что болела после встречи с Арагнусом и что усталость её с тех пор не отпускала. Узнала Травина и о том, каким премудростям Лесняна научилась в путешествии своём, да только о Бертране так ни разу не спросила. Взгляд опустила, на мужа смотреть боясь.
Тридар же подумал, подумал и сказал:
— Научила бы хоть мать-то, как с этими самыми духами разговаривать.
Так вот и вышло, что перед уходом Бертрана за черту поговорила с ним Травина.
— Благодарю, что дочь нашу не оставил, — сказала она ему. — Благодарю, что всё время с нею был. Что не допустил её погибели да помог в трудный час.
— Да ведь не один я с ней был, — смутился Бертран.
— Благодарю, — молвила матушка. — А ты, будь-мил, прости меня за всё. Мало я тебя любила, зря отпустила от себя… Кто ж знал, что ты больше уж не вернёшься!
— Не отпустила бы, глядишь — и не помог бы я Леснянке нашей, — проворчал Бертран, и слышно Лесе было, что он улыбается. — До свидания, родные. Рад я нашей встрече, да только не могу позволить, чтобы дочь моя собирателем была. Да и сама она того не хочет. Желаю тебе, Травина, счастливой быть с мужем, долго жить и не тужить. Желаю тебе, Метсаннеке, долгих лет жизни с твоим Найдёном,
