сказал тоненьким старческим тенорком:
— А кто попытается, к примеру, на Леську с ружьяме идти или там с виламе — того заломаю лапаме вот этиме. Поняли?
— Не надо их пугать, дядюшка Ах, — сказала Леся, с трудом в себя приходя от такого выступления. — Поняли они, поняли.
Кабы не навредил он своими угрозами, подумалось девушке. Но толпа, хоть и попятилась, а всё ж кланялась да повторяла, что быть меж ними миру. Только староста остался стоять — видно, ещё сказать что-то желал.
Разошёлся по домам люд честной, убежала Зайка под ручку с Калентием — тот за нею как к подолу пришитый спешил, так и вился, так и тянулся. Превратился медведь в рыжего кота, пошёл молочка у Травины просить. Тридар принялся с телеги гостинцы сгружать — не пропадать же в пустом дому впроголодь! А староста всё не уходил. Сел на лавку, сжал руками кружку с горячим отваром, поведал Травине и Лесе, что тут в Овсянниках без них случилось. Вспомнила Леся, что слышала голоса Отравы и Силы в своем сне у последней черты. Вспомнила, и голову склонила.
— Помянуть бы их надо, — сказала печально.
И вспомнила слова капитана Стэна: про геройство, о котором после уж никто не вспомнит. «Ежели смогу, — решила про себя, — то песню про них сложу!» Пусть и противная бабка была Отрада-Отрава, а всё ж не заслуживала такой кончины.
На другой день уехали Травина да Тридар, вернулись в свои Дубравники. Остались, наконец, молодые вдвоём. Взяли друг друга за руки, поцеловались, тут и молвила Лесняна:
— Никогда я тебе не говорила, что люб ты мне. А теперь скажу: люблю больше жизни.
— Я всегда это знал, — убеждённо ответил Найдён.
И припал к жене губами горячими, всем телом своим, всем своим существом, оставив у порога светящийся белым клинок без единого пятна и изъяна.
Там же и посох целительницы остался лежать.
На том и сказке нашей конец.
Эпилог
Шестнадцать лет минуло, как шестнадцать дней — быстро да легко. Всё, что было жито-прожито, на радость пошло.
И то: всегда говорили люди, что в семьях, где маги, ведьмы или колдуны есть, редко больше одного ребёночка-то родится. Двое — ещё случается такое. А когда трое и больше — вовсе невидаль невиданная.
А в семье Таислава (так он звался теперь почти всегда, ибо сиротское, молочное имя его в селе не прижилось) и Лесняны Белых — целый выводок колдуняток. Да все такие хорошенькие и смышлёные, что в селе Овсянники многие нарадоваться не могли этакому-то чуду!
Вот старший из всех, Милко: ему скоро пятнадцать. Серьёзный, неулыба — тянется к земле, любит напевать, и от песен тех деревья в разы быстрее растут, урожай множится, и вся растительность никаких болезней да вредителей не знает. Вот близнецы Огнеяр да Огнеслав, унаследовавшие — один чёрную отметину, другой — серую. У одного клинок носит имя Бертран, а у другого — Паланг. Озорные мальчишки, для своих тринадцати лет очень уж сильные да ловкие. Никогда никому не вредили, только очень уж непоседливые и всякими дальними странами бредят. Хотят чужие земли повидать, как подрастут — только ещё не решили, куда сперва отправятся, в Северное или же в Южное Царство.
А вот и девочка десяти лет — волосы светлые, а глаза южные, чёрные. Красоты нездешней, словно из сказок пришла каких, голос тихий, нрав ласковый. Молочное имя у неё было — Дара, Дарёнушка, а какое имя положит ей нынче Милолада — про то никто не ведал.
Пришли к храму гости приглашённые. Были тут и Калентий с Зайкой, а с ними две дочки. Были и Травина с мужем — и их пятнадцатилетний сын, поздняя радость, которой целительница от Милолады удостоилась в тот год и в тот месяц, когда Леся вернулась из Железного Царства. Чудно это, когда у матери и у дочери дети одного возраста, да ведь и не такие чудеса случаются.
Приехали и из Железного Царства родственники: Герда, ставшая самой главной женщиной в роду Леви, дочь её и сын, уже совсем взрослые. И из Южного пришли двое — мужчины в долгополых тёмных одеждах, с лицами узкими и тёмными, с глазами, как у Дарёны. Стояли в стороне, на груди руки сложив — рукава задрались и видно было на правых запястьях чёрные отметины-змейки.
Да что там! Всё село пришло к храму. Дорогу лепестками цветов девочке выстлали, а Травине и Лесе кланялись низко. В почёте в этих краях целители, в большом почёте.
Вошли Лесняна, Таислав и Дарёна в храм с красного крыльца, прошли по арочке деревянной, что над улицей в другую половину вела, да и с синего крыльца вышли. Глядь, а у Дарёны-то на правой руке такая же тёмная полоса, как у южников пришлых.
— Некромантка, — сказал кто-то в толпе. — Душегубица!
Но недоброе слово отвели сразу несколько магов да волшебников. Нечего здесь тьму приманивать!
— Как нарекли тебя? — спросила Леся.
Ведь только девочка слышала своё имя, а больше никто. Так уж повелось в Северном Царстве! Сказывают, иные волхвы да ведьмы до самой смерти никому своё настоящее имя не открывали, с прозвищем жили или с молочным именем оставались. Но в Овсянниках редко кто так делал. Имя — оно ведь тоже светить должно!
Улыбнулась Дарёнушка и сказала:
— Юмжан.
И в тот же миг рядом с нею тень проявилась. Видели её, конечно, не все. Даже не каждый маг таким умением владеет: видеть тени своих духов, а уж тем более — чужих! В Северном Царстве такое и вовсе редкость огромная!
Но Таислав увидел, и побледнел так, что кожа его, без того белая, стала синеватой. Никогда он своей матери не знал, никогда не слышал её голоса. Не пела она ему песни колыбельные и своим молоком не кормила. Умерла она ещё до его рождения. Так не бывает, скажут люди добрые, а злые и вовсе какую-нибудь гадость придумают.
А так оно и было. Дело прошлое. И за злодеяния свои человек, их сотворивший, давно расплатился сполна. И раскаявшись, сделался добрым клинком в руках хорошего человека.
Настал черёд Юмжан-старшей из-за черты вернуться. Тонкой чёрною спицей, лёгкой серою тенью.
Протянул Таислав-Найдён к ней руки, обнял тень вместе с дочерью родной. Не сдержал слёз. Но никто его за то не винил. Впрочем, многие-то и не поняли: решили, что он обнимает только Дарёнушку. А кто понял, тот осудить его не мог за эти слёзы светлые. Всё-таки сын с
