вполне допускаю, что вы могли додуматься до того, чтобы отправить туда какой-нибудь пылесос, и он там насосал вам разных камушков. Но истинная суть Марса вам от этого не открылась. Ваше намерение изначально нацелено лишь на то, чтобы хапнуть и урвать, побольше и пожирнее. Но с таким подходом галактику вы не освоите, и даже Марс.
– Дело в том, – прокомментировал дядя Степа, – что там, – он указал пальцем в небо, – таких хищников, как вы, – целые толпы. Летают там разные безумные черные дыры или, я бы даже сказал, «дуры» – в поисках легкой или тяжелой поживы. «Ага, говорят! Вот, смотри-ка, еще одна планетка с идиотами. Так-так. А давай-ка мы и тут тоже сейчас поработаем! Причешем маленько этих двуногих…»
– Ну ладно, ребята, – снова принялась успокаивать ситуацию Анжела. – Парень-то ведь в этом никак не виноват. Он ведь, наоборот, хочет к истине приобщиться. Смотрите, какой касатик!
– Я хочу, правда, я очень хочу, – закивал Сева. – Мне кажется, что я уже кое-что понимаю, но мне кажется…
– Да все не то тебе кажется, – уверенно качнул головой Илюха. – Вы создали шикарный суррогат реальности и мастерски его освоили. В целом не так уж плохо, но все равно в конечном итоге это все ведет только к самовырождению.
– Да?! – ухмыльнулась Анжела. – А совок? Это, по-твоему, не суррогат? Да кто ты такой, чтобы рассуждать, что суррогат, а что нет? Разве в этом дело?
– Совок тоже идет к самовырождению, – отстаивал свою мысль Илюха, – уже фактически пришел.
– Да ты посмотри, – возмутилась Анжела. – То, что они там построили, – это в тысячу раз еще больший совок, можно сказать, совок в кубе! И ты говоришь о вырождении? Совок бессмертен, так же как бессмертно стремление к халяве. Чтобы что-то получить ни за что.
– Простите, а что конкретно вы называете словом «совок»? – заинтересовался Сева.
– Совок – это принцип жизни такой, когда хотят все получить на халяву.
– То есть даром?
– Да нет, не даром. А именно что на халяву.
– Ну почему же на халяву? Ведь мы все работаем, каждый из нас и все вместе.
– Так это как раз совок и есть. Собраться в кучу, и никто ни за что не отвечает. Все винтики, и всем вроде бы даже хорошо. Все при деле. А что? Плохо разве?
– Может, мы, как вы говорите, винтики, но мы много чего достигли. Почему так?
– Это вас «папашка» надоумил? – прокомментировал Виталий, но еще до того, как он это сказал, Сева вздрогнул.
Наступила тишина. Только Поручик посапывал в углу.
– Виталик хочет сказать, – принялся, наконец, пояснять дядя Степа, – что есть силы, которые вами управляют. Они дают вам конфетку в виде комфорта, и за это они полностью вами владеют. У нас тут сейчас такая же ситуация, в общих чертах. Но у нас есть возможность как бы вывалиться из системы и не служить ей. Скорее всего, и у вас должна быть такая возможность.
– Есть, – признался Сева. – Есть. Я недавно узнал. Она называется – «на север». И я туда хочу попасть. Я не знаю точно, что там и как, но я точно знаю, что там все другое…
– Вот то-то и оно, – согласился дядя Степа. – А мы тут, – он обвел взглядом присутствующих, – как раз и заняты тем, чтобы у вас там был север. Понимаешь?
– То есть вы… вы… – Сева запнулся. Его вдруг поразила идея грандиозного замысла, который охватывает, может быть, сотни лет жизни человечества, и сам он, Сева, является его вольным или невольным участником.
– А ты думаешь, зачем тебя к нам Михеич прислал? – улыбнулась Анжела.
– Он думает, что мы тут только курим, пьем и разговоры разговариваем, – уточнил Виталий.
– Дело в том, – резюмировал дядя Степа, – что на нашей планете давно уже идет борьба. Эта борьба – за души людей. Некоторые утверждают, что человек ни на что не способен и что свобода ему вредна. И что единственное, для чего он может пригодиться, – это чтобы быть батарейкой. Но мы думаем иначе. И у нас есть все основания полагать, что мы правы.
В этот момент все как-то странно стихло. И тут Виталий вдруг медленно и с очень странной интонацией продекламировал:
Когда нас спросят, кто такой Гоген
И почему на свете много зла,
Ответим: как таинственный рентген,
На холмах Грузии лежит ночная мгла…
Все присутствующие снова хором замолчали. Сева вдруг почувствовал сильное головокружение, и ему показалось, что в этот момент через кухню, где они сидели, промчался какой-то странный ветер. Всех участников этой кухонной посиделки словно бы окутала какая-то плотная пелена, и они все будто замерли, замерзли на мгновение. Но мгновение это длилось и длилось, и Сева даже успел испугаться, что этому длению не будет конца.
– Давайте лучше выпьем, – голос Виталия снова нарушил установившийся было вакуум. Эта фраза вывела Севу из оцепенения, он оглянулся на присутствующих, ища взглядом подтверждения тому, что то, что он только что пережил, также почувствовали и другие. Но никто не смотрел на него. Взгляд каждого, казалось Севе, был направлен в какую-то другую сторону.
– Вот я и говорю, – с твердой уверенностью в голосе заявила Анжела, – вечность, тудыемать! Вот где жизнь-то…
Сева долго и внимательно смотрел на нее и вдруг почувствовал внутри себя комок чего-то самого главного, как утром, когда они говорили о Высшем Я. Из этого центра исходило некое новое ощущение, и тут Сева со всей очевидностью осознал, что это и есть жизнь, его жизнь, он сам. И что от присутствия этого ощущения, уходящего в самую глубину себя самого, зависит все. Это и есть все, и невозможно даже представить себе, что было бы, если это удалить.
– Вот именно, – заключила Анжела, внимательно разглядывавшая притихшего Севу, – а ты говоришь комфорт, виртуаны!..
– Господа! – Виталий дождался, пока Арсений наполнил все бокалы. – Я предлагаю тост за исследование Марса. Я считаю, что марсианскую тему ни в коем случае не стоит оставлять без внимания…
– За жизнь на Марсе, – резюмировал Илюха.
Все разом чокнулись своими стаканами и выпили.
Портрет
Началось всеобщее прикуривание, и Сева, без того изрядно одурманенный дымом и алкоголем, решил выйти в комнату. Там собрались ребята, пришедшие с дядей Степой. Взгляд Севы, едва он вошел, упал на стоящие возле стены картины. Ему уже очень давно хотелось получше рассмотреть изображенный на одной из них портрет Маши. Подойдя поближе, он остановился перед натянутым на деревянный каркас холстом и буквально впился в изображение взглядом.
