и Ахейя согнулась пополам, пытаясь унять ее. Теперь болело все тело.
Она снова задыхалась; было такое ощущение, словно вокруг грудной клетки очень медленно сжимались гигантские железные клещи. Глаза жгло, и странное чувство тяжести и одновременно пустоты распространялось из сердца в конечности. Это была физиологическая реакция на эмоцию, которую она испытывала. Печаль.
Ахейя покачала головой, стряхнула с ресниц слезы, знакомый ком подступил к горлу, словно она только что утратила нечто очень важное, как будто умер кто-то из ее близких. Казалось, что сердце разрывается на части. Но хуже всего было то, что она не могла найти причину этой печали, не понимала, почему испытывает ее. Она терялась в догадках, пока незнакомый нефилим не отошел в сторону. И тогда она встретила надменный и гневный взгляд серых, как пепел, глаз. Увидела темные кудри, широкие плечи. Алчный, который встретил ее на границе, стоял, опираясь о спинку массивного зеленого кресла, стоявшего перед огромным камином; рукава его черной рубашки были закатаны, на перевязи поблескивали ножи.
Когда Ахейя увидела демона с серыми глазами, ее печаль стала сильнее; печаль давила, душила ее, невидимые клещи снова сжали ребра. Она прерывисто вздохнула и принялась комкать одежду на груди.
Это было неправильно. Что-то случилось, что-то плохое.
– Ты к этому привыкнешь, Рухи. – Он хищно улыбнулся уголком рта. – Твоей душе требуется некоторое время, чтобы устроиться на новом месте.
И, словно повинуясь приказу, новое эхо разнеслось по ее телу, как будто она находилась рядом с гигантским колоколом. Ахейя была оглушена, но сквозь этот гул пробилась мысль, воспоминание. Ужас пробрался в сердце и поселился там, и она не могла его прогнать, не могла его игнорировать. Реальность обрушивалась на нее всей тяжестью, когда она смотрела на него, вспоминала его губы, боль и панику, которую почувствовала, когда он отнял у нее душу.
Это была тоска по утраченному – вот что чувствовала Ахейя. Она лишилась души, и ее сердце, ее тело скорбели.
– Ты мне подходишь, мне это нравится.
Звук его голоса вызывал мысли о черном бархате, который режут острым ножом; большим пальцем он обводил контуры белого символа, выделявшегося на фоне черных татуировок у него на руке.
«Моя душа».
Приоткрыв рот, Ахейя смотрела, словно загипнотизированная, на сияющие очертания, на смуглые пальцы, которые поглаживали кожу вокруг отпечатка. Серебряные кольца блестели в свете звезд, рассыпанных по потолку. Ее тело непроизвольно дернулось вперед, пальцы впились в подушку, а по спине пробежал неприятный холодок. Пытаясь подавить реакцию тела на взгляд, внимание нефилима, она сжала пальцы так сильно, что костяшки побелели; губы невольно приоткрылись, изо рта вырвался вздох. Ахейя со стуком сомкнула челюсти; скрежеща зубами, она цеплялась за чувство потери, печаль и гнев, но эти эмоции угасали, ускользали от нее. Он заменил их чем-то другим, чем-то совершенно противоположным.
– Мне не следовало… – Она поперхнулась. Ей снова не хватало воздуха.
Очередное движение пальцем вдоль белой линии – и Ахейя сжала колени, чувствуя боль там, где никак не должна была ее чувствовать, внизу живота. Кровь бросилась ей в лицо от стыда.
«Что я наделала?» – подумала она, пытаясь одновременно разобраться в своих ощущениях и принять очевидное. Тогда, на границе, она так устала, она просто сходила с ума от страха. Нет, больше того – она умирала. И поэтому отдала свою душу не торгуясь, не спрашивая об условиях. Ахейя вообще не задавала никаких вопросов, не возражала, не сопротивлялась, а если и сопротивлялась, то совсем недолго, не так, как следовало бы.
«Да что со мной такое?»
– Нет, не так, как следовало бы. – Его тон был резким, раздраженным.
– Я умерла? – прохрипела она.
Нефилим снова провел пальцем по символу, и Ахейя ощутила тяжесть, как будто тело внезапно окаменело.
– На этот вопрос… сложно ответить.
– Кто ты? – прошипела она сквозь стиснутые зубы, вжимаясь в диван.
– Это еще сложнее.
– Ты других слов не знаешь, кроме «сложно»? – выпалила Ахейя, собрав последние силы, и заставила себя подняться; но колени тут же подогнулись, и она рухнула обратно на подушки.
Он мрачно усмехнулся, и от этого звука у нее все перевернулось внутри, как будто смешок каким-то образом просочился под кожу, проник в кровь. Уголья в его глазах вспыхнули, обещая пламя, которое должно было превратить ее в пепел.
«Ошибка».
– Поосторожнее в выражениях.
Эти слова помогли освободиться от безумия, к которому он подталкивал ее, но заставили похолодеть от нехорошего предчувствия. Ахейя уже слышала это предупреждение, и не раз, в Келосеросе; и сейчас, услышав приказ, она рассвирепела настолько, что все-таки вскочила с дивана и шагнула к демону-алчному.
– Иначе что?
«Ошибка».
– Иначе мне придется кроме души забрать у тебя еще и язык, – ответил он спокойно, хотя ей показалось, что в его глазах снова вспыхнули рыжие искорки.
Он убрал руку от белого символа и оперся о спинку кресла. Он смотрел на нее с высокомерным и одновременно скучающим выражением, но Ахейя понимала, что только глупцы могут обманываться насчет его истинного характера, что это всего лишь маска, скрывавшая тьму, кровь, тени, которыми он повелевал.
Она судорожно вздохнула и прокляла все, потому что он заметил это, потому что она не сумела его обмануть, притвориться сильной и уверенной в себе. Но эффект его прикосновения еще не прошел, он смешивался с печалью, которая вернулась к Ахейе, и два этих противоположных чувства, слившись и усилившись, обрушились на нее одновременно, подобно волне, так что она уже не в силах была отличить одно от другого. Ахейя была в ярости; ей хотелось убить нефилима за то, что он присвоил ее душу, она злилась на себя за то, что без колебаний отдала ему требуемое, злилась на мать за то, что та умерла, на Офиона за то, что он ее убил… Ей хотелось кричать, царапаться, кусаться, пинаться, потому что она испытывала боль, и ей необходимо было, чтобы кто-то разделил ее.
– Шкота.
Это оскорбительное слово, которым называли нефилимов на языке митр, гьосса, обожгло Ахейе язык; но ругательств ей было мало, и она представила себе, как выцарапывает ему глаза.
Алчный, стоявший напротив нее, медленно оглядел ее с головы до ног, наклонил голову направо, налево, выпрямился, как будто у него затекли плечи. Всем своим видом он давал понять, что обидная кличка ничуть не задела его. Однако его взгляд говорил об обратном; в глазах пылало пламя; такое яркое, жгучее пламя Ахейя видела только в Келосеросе, во время религиозных праздников, когда на площадях разводили костры, чтобы почтить Эйфера.
Она почувствовала, что в горле пересохло.
«Ошибка».
– Ты злишься, – произнес он голосом хищника.
Прежде чем Ахейя успела отодвинуться или пригнуться, демон выбросил руки вперед, обхватил ее шею и сдавил так, что она начала задыхаться.
– Мне это нравится.
Ей показалось, что его голос растекается по
