с чем-то еще…
С кровью, наверное, потому что губы растрескались. И пот. Соленый, холодный пот, который струился по вискам и шее, смешиваясь с чем-то липким. Слезами или кровью, я уже не различала, потому что все тело превратилось в одну сплошную рану.
Я пыталась вдохнуть. Мозг, животный, примитивный, бился в истерике, требуя воздуха, вцепившись в эту единственную мысль.
дыши,
дыши,
дыши
Но вместо него в легкие вливалась ледяная жижа. Каждый вдох был похож на то, что тебя топят в ведре с ледяной водой, полной ржавых гвоздей, которые царапают изнутри, раздирают ткани, и ты не можешь сделать ничего, только хрипеть, задыхаться.
Он заканчивался не выдохом, а хриплым, клокочущим бульканьем где-то глубоко в груди, как будто внутри лопнул мешок с гноем, и все это теперь разливается, пропитывает легкие.
Выдохнуть было еще больнее. Грудная клетка сжималась тисками, выжимая из меня последние капли жизни с затруднительным, свистящим звуком, от которого в ушах звенело.
Голоса.
Они плавали вокруг, как подводные демоны, искаженные, бессмысленные, словно доносились сквозь толщу мутной воды.
— …потеряла…
— …вены… не найти…
— …слишком поздно…
Я не понимала слов. Я слышала только их тон. Отстраненный, профессионально-равнодушный, как мясники на бойне, констатирующие, что, туша уже испорчена, и с этим ничего не поделаешь.
Они не говорили со мной. Они говорили обо мне. И это было страшнее любого крика, потому что в их голосах не было надежды, только холодная, медицинская констатация факта. Она умирает, и мы уже ничего не можем сделать.
Потом движение резко прекратилось. Мир вздрогнул и замер, и в этой внезапной тишине я услышала собственное сердцебиение. Слабое, неровное, словно оно вот-вот остановится. Двери с металлическим скрежетом, от которого заныли зубы, распахнулись, и холодный ночной воздух ворвался внутрь, пахнущий выхлопными газами, влажным асфальтом и… озоном, будто после грозы, которой не было.
Меня выдернули из этого металлического гроба. Руки подхватили меня так грубо, что что-то хрустнуло в плече, и по руке прошла острая, режущая боль, но она была тупой, далекой, будто происходила не со мной, а с кем-то другим.
Мир превратился в ослепительную, болезненную круговерть. Фонари, луна, темные окна. Все смешалось в сплошной серый мазок, подернутый кровавой пеленой, из-за чего я не могла разобрать, где верх, где низ. Я была тряпичной куклой, которую бросили в центрифугу, и теперь она просто крутится, разваливается на части.
Кто-то сорвал с моего лица маску. С яростью, оттянув резинку, что больно хлестнула по затылку, оставив жгучий след. И тут же, будто по сигналу, легкие окончательно схлопнулись. Воздуха не просто стало мало. Его не стало вовсе. Тот жалкий глоток, что я ловила, украли, вырвали из меня, и теперь осталась только тяжесть, свинцовая, давящая гиря на груди. Я не могла даже захлебнуться. Я могла только беззвучно ловить ртом пустоту, чувствуя, как лицо немеет, а пальцы непроизвольно сжимаются в когти, вцепляясь в воздух.
— Сделайте вы уже что-нибудь! Она захлебывается!
Этот голос.
Он прорвался сквозь нарастающий гул, как нож сквозь ткань, резко, пронзительно, и я дернулась, потому что в нем была такая ярость, такая первобытная, звериная злость, что даже мои отключенные нервы вздрогнули. Хриплый, низкий, налитый угрозой, из-за которой хотелось сжаться, спрятаться, хотя я даже не понимала, кто это говорит.
— Мужчина, положите её! Зачем вы её схватили?! — визгливый, испуганный ответ, женский голос, дрожащий от паники.
— Если она сейчас умрет, я вас всех с ней похороню, блять!
Меня положили на что-то твердое и холодное. Скрипучее. Резкий, удушающий запах спирта и хлорки ударил в нос, перебивая на мгновение сладковатый запах крови, и я поняла.
Больница.
Это больница, хотя понимание пришло откуда-то издалека, словно не ко мне имело отношения. Пахло смертью. Больничной смертью, когда тебя укладывают на каталку, накрывают простыней и увозят, потому что ты уже не человек, а просто тело.
Тишина.
На секунду во всем этом хаосе воцарилась ледяная, абсолютная тишина, словно весь мир замер, затаив дыхание. Его угроза висела в воздухе, осязаемая, как запах свежей крови, и я чувствовала, как медперсонал вокруг застыл, потому что это не были пустые слова. Это был зарок. Обещание апокалипсиса, которое он выполнит, если что-то пойдет не так.
— Хватит угроз! Срочно подключайте её!
Холод. Новый, пронизывающий до костей холод под спиной. Кто-то торопливо, почти яростно рвет на мне ткань, и я слышала звук рвущейся бумажной простыни, звон ножниц, металлический, режущий слух. Лебяжий холод спирта на животе, на груди, обжигающий кожу, из-за чего хотелось дернуться, отстраниться, но я не могла пошевелиться. Я обнажена. Уязвима. Как подопытное животное на столе, которое сейчас будут резать, и оно ничего не может сделать, только лежать и ждать. И мне так чудовищно холодно, что кажется, внутренности превращаются в ледяные глыбы.
Кости ломит от этого пронизывающего до дрожи холода, хотя дрожать я уже не могла — тело просто не слушалось.
— Давление падает! Мы не сможем сделать наркоз! Кровь идет уже и из носа…
Их голоса уплывают, становятся плоскими, как из старого радиоприемника, где звук искажается, теряется в помехах.
Эхо в длинном, темном колодце, куда я проваливаюсь все глубже, глубже, и скоро там останется только темнота.
Я пыталась сказать. Донести. Хотя бы одно слово, чтобы они поняли, чтобы они согрели меня, потому что от холода уже не осталось ничего, кроме него самого. Чтобы этот кошмар закончился, хотя я знала. Он не закончится.
Потому что я умираю.
— Х…х…
Из моих губ вырвался лишь хриплый, клокочущий звук, булькающий, мерзкий, и я почувствовала, как что-то теплое потекло по подбородку. Кровь, наверное, потому что во рту снова разлилась эта металлическая горечь.
— Холодно…
И вдруг… что-то. Большое. Горячее. Обжигающе горячее, словно раскаленное железо коснулось моей ледяной кожи. Охватывает мою ледяную, почти неживую руку, сжимая с такой силой, что я почувствовала жар.
Сознание, уплывающее в черноту, на миг прорезала вспышка четкости, яркая, болезненная, будто кто-то включил свет в темной комнате, и я увидела.
Моя рука…. Это моя?
Бледная, восковая, испещренная синеватыми прожилками вен, которые проступали под кожей, как трещины на старом фарфоре. И на запястье метка. Роза. Алая роза… И по коже вокруг как чернильные кляксы, растекались подтеки засохшей, темной крови. Моей крови, которой было так много, что я не понимала, как я еще жива.
И его рука. Только…кто он?
Она сжимала мою с такой силой, будто пыталась не отпустить, а раздавить, вдавить меня обратно в жизнь,
