через суд, что они отреклись от меня? Что я больше не их дочь, не их проблема? Их кровь?
Предали.Сдали с потрохами, лишь бы не навлечь на себя гнев клана Деза.
Горечь заполнила рот. Я закрыла глаза, пытаясь загнать обратно предательскую влагу, выступившую на глазах. Прогнать предательское пощипывание в уголках глаз. Я не позволю им увидеть, как я сломана.
На стул напротив кто-то опустился. Так бесшумно, так внезапно, что я даже не услышала скрипа половиц. Не уловила шагов. Просто ощутила, как воздух в комнате сгустился, стал тяжелым, давящим, наполненным запахом дорогого табака и опасности.
Мир остановился.
Кровь отхлынула от лица с такой силой, что в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли черные пятна. Она не добралась до сердца, застряв где-то в желудке тяжелым, мертвым комом. Ледышкой. Весь жар, вся дрожь в теле мгновенно сменились леденящим, парализующим холодом. Я не могла пошевелиться, не могла издать звука. Не могла отвести взгляд.
Он.
Каин Деза.
Мой рок.
Мой приговор.
Мой истинный альфа.
Он сидел напротив, развалившись с небрежностью хищника, которому неведомы понятия «чужой территории». Он был воплощением породы и силы, высеченным из мрамора и айсберга.
Его лицо было бесстрастным. Но глаза… Глубокие, проницательные глаза цвета грозового неба смотрели на меня с таким ледяным, вселенским презрением, что мне стало физически больно, словно он вонзил мне в грудь лезвие.
Каин медленно, со свойственной только ему небрежностью достал платиновую зажигалку, поднес ее к длинной, тонкой сигарете. Пламя осветило его черты на мгновение, осветив бледный шрам, рассекающий левую бровь. Парень сделал глубокую затяжку, и дым тонкой струйкой вырвался из его легких. Движения были плавными, отточенными, смертельно опасными.
Я чувствовала себя букашкой под стеклом. Ничтожной, жалкой, обреченной. Его дорогой костюм, безупречная внешность, аура непререкаемой власти. Все это было чуждым, инопланетным в этой убогой, серой комнате. Он был богом, снизошедшим в ад, чтобы лично проконтролировать мучения грешницы.
И самое ужасное, что где-то глубоко, под коркой страха и ненависти, копошилось старое, глупое чувство. Частица той омеги, что когда-то увидела в нем свою судьбу. Это вызывало тошноту. Я ненавидела его. Но больше всего ненавидела себя за эту предательскую искру.
— Зачем ты пришел? Ты ведь все сказал мне в зале суда,— мой голос прозвучал как скрип ржавой двери, тихо и надтреснуто. Я почти не узнала его.
Он медленно выдохнул дым мне прямо в лицо. Едкий, дорогой запах заполнил ноздри, защекотал в горле, помутил сознание.
— Посмотреть на тебя и насладиться твоими страданиями, — произнес он без единой эмоции, лишь уголки его губ дрогнули в подобии холодного оскала.
Внутри все сжалось в один сплошной, болезненный комок. Я уговаривала себя держать его взгляд, не отводить глаз, не показывать, как мне страшно. Как хочется сжаться в комок и исчезнуть.
— Насладился? Теперь уходи.
— Ну что ты, Юна? — его голос стал сладким, ядовитым, язвительным. От этого тошнило еще сильнее. — Не хочешь побыть со своим истинным в последний раз?
Последний раз. Эти слова прозвучали как похоронный звон.
— Нет. Я жалею о том дне, когда появилась наша связь. Я ненавижу тебя, Каин.
Мгновенная трансформация. Его оскал стал шире, по-звериному оскалом, обнажая идеальные белые зубы. И удлиненные клыки свойственные только сильным альфам. Достойным иметь свою омегу. Пометить и присвоить по праву сильнейшего.
Но в глазах в которых я когда-то, по глупости, надеялась увидеть тепло. Сейчас в них погасли последние проблески чего бы то ни было человеческого. Там осталась только антарктическая пустота. Сплошной лед, от которого, кажется, шел пар — такой в них горела холодная, безжалостная ярость.
Он резко, с силой, которой нельзя было ожидать от таких плавных движений, потушил сигарету о стол, оставив на столешнице черный, уродливый подпалин. Шрам на брови дернулся. Он встал. Медленно. Его тень накрыла меня целиком, поглотила, лишила остатков воздуха. Он казался гигантским, заполонившим все пространство камеры.
— Поверь, я жалею, что не свернул тебе шею в тот день и впустил тебя под кожу. — его голос был низким, звенящим от сдержанной ярости. Каждое слово било хлыстом, оставляя на душе кровавые, невидимые полосы. — Такому ничтожеству, как ты, зря пришла идея притвориться моей истинной. Я обещаю, твоя жизнь превратится в ад.
— Уходи Каин, я не хочу тебя больше видеть. Никогда.
Он усмехнулся и этот звук был подобен щелчку курка прямо у моего виска.
— Как жаль. Ведь ты завтра отправишься в мой дом.
Я дернулась, не веря в то, что услышала. Он не в себе. Меня отправят в тюрьму за преступление, которого я не совершала. О чем он говорить черт подери?!
— Ты не в себе Каин. Ты сам настаивал на моем заключении в тюрьме, а сейчас…
— А сейчас я хочу тебя вличноепользование. В качестве моейличнойшлюхи. Мне понравилось тебя трахать.
Он повернулся и вышел, не оглянувшись. Дверь захлопнулась с оглушительным, финальным стуком.
А я осталась. Сидела, не двигаясь, все еще чувствуя на себе тяжесть его взгляда, запах его дыма. Внутри была абсолютная, оглушающая тишина. Пустота. Как после урагана, который смел все на своем пути. Дрожь вернулась, но теперь это была не нервная дрожь, а мелкая, лихорадочная, от холода, идущего из самой глубины души.
***
Часы в камере тянулись так медленно, что казалось время сломалось, застряло где-то между секундами и больше не двигается вперёд.
Я лежала на койке, уставившись в потолок с его жёлтыми разводами и трещинами, и слушала этот бесконечный фон стоны из соседних камер, чей-то надрывный плач, лязг металла, тяжёлые шаги надзирателей. Всё сливалось в один монотонный гул, который врезался в сознание и крутился там, не давая думать ни о чём другом.
Пальцы сами, без моего участия потянулись к запястью, к тому проклятому месту. К метке. Я провела подушечками по линиям рисунка, и кожа под ними пульсировала жаром, горела так, будто под ней тлели угли. Боль была тупой, ноющей, постоянной.
Она не отпускала ни на минуту. Я водила пальцами снова и снова по изгибам узора, пытаясь заглушить это ощущение, но становилось только хуже.
За всё время здесь у меня не было ни одного прилива. Ни одного. Раньше они накрывали волнами. А теперь ничего. Пустота. Мой организм будто уснул, забыл, что когда-то чувствовал что-то. Может, связи и не было вообще. Может, это всё было в моей голове, иллюзией. Может тогда, когда мне было двенадцать и меня соседские мальчишки учили кататься
