на велике я упала и разбилась? Может я в коме сейчас и вижу кошмар?
Все кроме Кисе и Ролана вычеркнули меня из своей жизни… Их пустили ненадолго, и подруга рассказала какие слухи ходят. Клялась, что не верит. Её увели первой и как оказалось Ролан вытащил её из полиции, где она просидела трое суток за одиночный пикет с плакатом на площади. Пыталась добиться справедливости, искала Ролана, Мирея и даже узнала про Аргона. Но Мирей и Аргон исчезли, а Ролана пытаются приобщить к делу, но у них не получается. Мы поговорили, и я рассказала, как все есть и обстоит.
Больше просила не приходить. И Кисе тоже…
Не нужно рвать душу ни мне ни им… Пусть я останусь приятным воспоминанием в их сердце, а не обузой.
Я понимала, что вся эта борьба просто пустой звук. Я как слепой котенок вышвырнуть на автомагистраль. Своим мяуканьем мне не остановить бездушную машину.
Я не представляла, что делать дальше. Если он заберёт меня в качестве шлюхи.
Эта мысль крутилась в голове с того момента, как он произнёс эти слова. Я вспоминала его лицо. Холодное, безразличное, с этой жуткой улыбкой. Его глаза, в которых не осталось ничего, кроме ледяной пустоты и ненависти. Он ненавидел меня. По-настоящему, до глубины души ненавидел. И теперь я стану его игрушкой, его способом выместить эту ненависть.
Я не вынесу. Просто физически не вынесу, и всё. Не смогу жить, зная, что каждый день, каждую ночь он будет приходить, брать моё тело с отвращением в глазах, использовать, унижать, ломать окончательно. Это не жизнь. Это пытка, растянутая на годы.
— Фиоре! Ужин!
Резкий окрик вырвал меня из мыслей. Дверь с грохотом распахнулась, я вздрогнула всем телом, сердце ухнуло вниз. В камеру вошёл надзиратель.
Высокий, широкоплечий мужик с грубым лицом, которого я раньше не видела. Лицо безразличное, каменное, будто я для него не человек, а просто объект. Он молча сунул мне в руки поднос и развернулся, даже не глянув в мою сторону.
Я взяла поднос машинально. Руки сами потянулись к еде. Чистый инстинкт, животный рефлекс. Из-за всех этих допросов, встреч с этим бесполезным адвокатом я сегодня вообще ничего не ела. Желудок сводило голодными спазмами, но при виде этой серой, непонятной массы на тарелке опять подкатила тошнота к горлу. Тошнило меня последние дни довольно часто.
Даже легкий поднос сейчас казался тяжелым, потому что запястья саднили, горели, покрылись тёмными синяками и ссадинами от металла.
Села на край койки и пружины жалобно скрипнули. Достала булку из целлофанового пакета. Она была твёрдая, чёрствая, покрытая какими-то подозрительными пятнами.
Отломила небольшой кусок, отправила в рот. Прожевала. Вкуса вообще никакого, как картон. Просто сухой комок, который застрял в горле. Запила из стакана, жадно, потому что горло пересохло.
Только это был не тот водянистый чай, что давали обычно. Морс какой-то. Мутный, тёмно-красный, почти бордовый, с непонятным осадком, плавающим на дне.
Странно. Раньше такое не давали. Никогда.
Я нахмурилась, покрутила стакан в руках, посмотрела на свет. Сделала ещё один глоток, побольше, и сразу поморщилась всем лицом, едва не выплюнув обратно.
Мерзкий. Противный до невозможности. Горький с каким-то химическим, едким привкусом, который разъедал язык. И щиплет. Сильно щиплет, жжёт губы изнутри, нёбо.
Неужели испортился? Или это вообще не морс?
Тревога кольнула где-то в груди, но я отмахнулась от неё. Паранойя. Просто паранойя после всего, что произошло.
Я уже хотела отставить стакан в сторону, как вдруг моё горло резко, болезненно сжалось. Будто чья-то невидимая рука схватила за шею и сдавила изо всех сил. Сильнейший спазм прошёлся волной по всему телу, скрутил внутренности в узел. Я согнулась пополам, схватилась за живот, из глаз мгновенно брызнули слёзы.
Попыталась вдохнуть… Не получается.
Совсем.
Воздух не проходит, упирается в какую-то преграду.
Паника. Чистая, животная паника захлестнула с головой. В лёгких вспыхнуло пламя, жгло, плавило изнутри.
Поднос с грохотом упал на пол, еда разлетелась, стакан покатился, оставляя за собой красный след.
Я рванулась к двери, пытаясь закричать, позвать, достучаться, но ноги мгновенно подкосились, стали ватными, и я тяжело рухнула сначала на колени, потом всем телом на бок. Ударилась о холодный бетон плечом, виском.
Мир поплыл, потерял чёткость, закружился. В ушах стоял звон, оглушительный, непереносимый, сквозь который я едва слышала свой собственный хрип — жалкий, булькающий. Я царапала шею обеими руками, впивалась ногтями в кожу, пытаясь разорвать, пробить себе путь к воздуху, освободить горло. Чувствовала, как под ногтями рвётся кожа, течёт что-то горячее, липкое.
Кровь.
Темнота наваливалась густыми волнами, заливала сознание, засасывала.
В дверном проёме возникла тень. Высокая, чёткая мужская фигура. Кто-то стоял там и смотрел. Просто стоял неподвижно и наблюдал, как я задыхаюсь, умираю у его ног. Надзиратель.
Я попыталась поднять руку, протянуть её, умоляюще попросить о помощи, издать хоть какой-то звук, но из сдавленного горла вырвался только жалкий, клокочущий хрип.
Помогите.
Пожалуйста.
Темнело всё быстрее. Сознание утекало, выскальзывало из пальцев, как вода. Сил не осталось совсем.
И последнее, самое последнее, что я услышала сквозь шум в ушах и наступающую пустоту — низкий, абсолютно спокойный, бесстрастный мужской голос, прозвучавший прямо над моим ухом, совсем близко:
— Жаль конечно… Ты красивая омега. Но приказ есть приказ красотуля.
Глава 49. Тихо
Сознание не возвращалось.
Оно просачивалось. Как ядовитая жижа через трещины в асфальте, медленно, отвратительно, заполняя все пустоты внутри меня тяжестью, от которой хотелось снова провалиться в темноту. Я не приходила в себя, а проваливалась в это липкое, булькающее месиво из боли и паники, и каждый раз ныряла обратно в беспамятство, как утопающая в нефтяной луже, лишь на секунду выныривая, чтобы глотнуть смрада и снова захлебнуться.
Бесконечная, укачивающая тряска. Я лежала на спине, и каждый толчок отдавался в костях глухим, больным стуком, из-за чего внутренности словно переворачивались, скручивались в тугой узел.
Потолок над головой был не потолком, а полотном из грязного света и теней, где потолочные лампы мерцали, как дьявольские огоньки, мерцая и выжигая на сетчатке длинные, желтые, замедленные линии.
Они кромсали темноту, и в этих вспоротых разрезах копошилось что-то нездоровое, что-то такое, отчего хотелось зажмуриться и больше не открывать глаза.
Во рту стоял вкус старой, ржавой монеты, которую сосешь сутками, и язык уже онемел от этого противного привкуса, но он никуда не уходит, только становится гуще.
Вкус прогорклого страха, что выступил на языке густой, противной слюной, смешиваясь
