Ахейя знала, что ее скоро окружат, загонят в угол и что она не сможет бежать из Келосероса дважды. Во второй раз придется пожертвовать чем-то большим, нежели способность распоряжаться светом.
Ахейя чувствовала, что это конец пути, и, как прежде, мысль о смерти… обрадовала ее. Она снова увидит мать, не нужно будет больше убегать, все это останется позади. Ахейя сказала себе, что сможет отдохнуть. Но потом она вспомнила Ариока, подумала о том, что расстанется с ним навсегда, и ее охватила жгучая ярость.
Она ненавидела его. Если бы сейчас была такая возможность, Ахейя бы вонзила ему нож в сердце за то, что он заставил ее пережить, за то, что он не позволил ей покинуть Алхиру на ее условиях, за то, что он продал ее, словно вещь. И одновременно она понимала, что не сможет этого сделать: что-то в ней противилось этой мысли, как будто на ее душе остался отпечаток, еще не остывшее клеймо, как будто душу возвратили ей запятнанной. Ей не суждено было стать прежней. И когда Ахейя поняла это, ей захотелось визжать от гнева и рвать на себе волосы.
Это было несправедливо. Она никогда не могла распоряжаться собой, даже после того, как стала по-настоящему свободной. Она не имела возможности принимать самостоятельные решения, а если такое случалось, кто-то другой считал нужным ее покарать. Ее тело держали в этом проклятом доме долгие годы, ее душу проклинали за то, что она осмеливалась думать не так, как остальные митры, упрекали ее в грехах, учили ее ненавидеть себя. И вот теперь, даже когда она получила свою душу обратно, часть ее все равно тосковала по Ариоку.
У нее не было ничего своего.
Ахейя не могла распоряжаться своим телом, ее мысли так часто казались ей чужими, а желания противоречили одно другому.
Когда сознание этого навалилось на нее, на глазах выступили слезы, и она возненавидела себя за слабость. Она ненавидела себя за то, что не смогла скрыть свои эмоции, не смогла справиться с собой в минуту, когда это было нужнее всего. Слезы катились по щекам; Ахейя дышала ртом, потому что ей не хватало воздуха в этом храме света.
Тем временем фигуры в белых костюмах приблизились.
Она узнала всех. Некоторые были охранниками, некоторые когда-то держали ее, некоторые – избивали, но ее взгляд был прикован к Кэлу и Офиону, которые шли в центре.
Кэл был одет в такой же строгий белый костюм, что и остальные, его синие глаза сверкали, светлые волнистые волосы были зачесаны назад. Она заметила у него синяки и царапины и подумала: где же он мог получить их и испытывает ли он боль?
Ахейя взмолилась Богам о том, чтобы ему было больно.
Офион шел последним. Его белый пиджак был немного длиннее, чем у телохранителей, манжеты украшала золотая вышивка; костюм дополняли прямые белые брюки и сверкающие туфли. Ахейя никогда не видела его в другой одежде и обуви.
Стало нечем дышать, когда она встретила его взгляд и увидела в этой ледяной синеве свое прошлое. Ахейя снова стала ребенком, который тщательно выбирает слова, чтобы избежать наказания за дерзость. Седые волосы Офиона были зачесаны назад и прилизаны, он улыбался обманчиво благосклонной улыбкой. Для всех жителей Келосероса он был мягким и вежливым эписимосом, но Ахейя знала, кто он такой. Она видела в его глазах холодный расчет, видела волка в овечьей шкуре, который прокрался в стадо и готовился наброситься на ничего не подозревающую жертву.
Ариок дернул за свои тени, вынудив Ахейю сделать несколько шагов вперед, а сам приблизился к митрам; с каждым его шагом петля у нее на шее затягивалась все туже. Она упиралась и сопротивлялась, пыталась разорвать «веревки». Чья-то рука схватила ее за плечо, и, обернувшись, она увидела Шайрона: он не дал ей упасть, но подталкивал вперед. Ахейя почувствовала горечь во рту, бросила на демона злобный взгляд, а он просто не замечал ее.
«Боги!»
Она ничего не значила. Для обитателей этого мира она была никем, и именно эта мысль сломила ее окончательно.
Глава 47. Ахейя
В храм для встречи с нефилимами вошли всего шесть митр, и сейчас противники, остановившись под ослепительными лучами солнца у какой-то невидимой линии, пристально смотрели друг на друга. Они олицетворяли собой тьму и свет, две полные противоположности. Но Ахейя знала, что нельзя считать никого из них ни идеальным и справедливым, ни неисправимо порочным. Несмотря на всю свою ненависть к Ариоку, она не могла отрицать, что альшайтан преподал ей урок: не существует ни абсолютной чистоты, ни всепоглощающей тьмы. У тьмы и света тоже имеются пятна, светлые и темные, и иногда черное и белое смешиваются, образуя серый цвет.
Офион поправил запонку, и при виде этого жеста по коже Ахейи побежали мурашки.
– Добро пожаловать. – Он улыбнулся и перевел взгляд с Ариока на Ахейю. – Добро пожаловать домой, дочь моя.
Она заскрежетала зубами; от страха у нее свело живот.
– Давай покончим с этим побыстрее, – со скучающим видом ответил Ариок.
«Ему не терпится от меня избавиться».
Ахейю снова бросило в жар от гнева, и она уцепилась за это ощущение, потому что гнев был лучше страха. Гнев причинял меньше боли. Он пробудил тьму и ледяной холод в душе, и, глядя на Офиона, она почувствовала, как они оживают, ползут по ее жилам. У него был вызывающий и торжествующий вид, и при виде этого лица ей захотелось броситься на него и выцарапать ему глаза. Ахейя снова принялась дергать за «наручники» из теней. На этот раз, когда она сделала очередное резкое движение, тени исчезли, и от неожиданности Ахейя потеряла равновесие и упала; лишь в последний момент успела упереться руками в пол, чтобы не разбить голову о мраморные плиты.
Ахейя неуклюже поднялась на ноги и попятилась прочь от Ариока; его близость пробудила в душе какое-то болезненное чувство. У нее не было никакого плана, она не знала, куда идет, знала только, что больше не может находиться с ним рядом. Ахейя еще чувствовала его прикосновение к своему плечу, тепло его тела, оставшееся с того момента, когда она привалилась к нему, чтобы не упасть. Сейчас она отдала бы все на свете, лишь бы смыть, содрать с себя его след.
Теперь альшайтан смотрел на нее, как и все прочие; они наблюдали за каждым ее движением. Ахейя оглядела их оружие: ножи нефилимов висели в футлярах на груди, митры носили клинки на поясе. Кэл шагнул к ней, но она, в свою очередь, сделала шаг назад, не позволяя ему приблизиться к себе. У него был мягкий, жалостливый взгляд, как будто он смотрел на ребенка, который
