Ладно, может, не такие уж и простые.
Пасмурное небо встречает меня, когда я въезжаю в округ Терребонн — округ здесь называют parish, а не counties, как в Мичигане. У обочины стоят какие-то объекты, и подъезжая ближе, я вижу три креста разного размера.
Через несколько миль появляется табличка: «Приготовьтесь увидеть Бога», и я усмехаюсь, качая головой. Мы с Рассом не были религиозными. Единственное, что значили воскресенья — это футбол, и единственные молитвы — те, что он бормотал, когда его команда выигрывала. Я не помню, чтобы мой настоящий отец водил меня в церковь раньше.
А может, водил. Я просто не помню.
Ещё через несколько миль — новая табличка: Грешники, берегитесь.
Даже если я родилась здесь и прожила часть жизни, я уже чувствую себя чуй. Изгоем.
Странно быть кочевником, когда дом — это везде и нигде одновременно. На короткое время я, возможно, почувствовала нечто похожее на дом в той тесной хижине в лесу, но со временем поняла: дом — вещь временная. Такая же временная, как люди, которые приходят и уходят из нашей жизни.
Рядом со мной на сиденье лежит карта Луизианы, которую я купила в центре для путешественников, где продавец заметил, что не продавал таких уже почти десять лет. К сожалению, после смерти Расса я перестала платить за телефон, иначе была бы как все — не пользовалась бы бумажными картами. Расс никогда не пользовался мобильным, говорил, что это способ слежки, так что именно он научил меня читать карту.
На панели загорается индикатор — топлива хватит ещё миль на пять, и, к счастью, следующая табличка указывает съезд с заправкой в двух милях.
Господи. Я едва дотяну.
Тёплый влажный воздух врывается в окно, летняя духота оседает на коже липким потом. Совсем не то, к чему я привыкла на севере. Чёртов сломанный кондиционер в этом ржавом ведре. Почти нечем дышать.
Я сворачиваю на двухполосную дорогу, по краям которой растут искривлённые деревья с висящим испанским мхом. Странное чувство знакомости просыпается внутри, когда я подъезжаю к старой заправке с выцветшей вывеской и облупленной краской. Перед ней всего две колонки, и ни одна не выглядит современной — без считывателя карт. Раздаётся звонок, когда я подъезжаю к колонке, но, к счастью, никто не выходит. Рядом припаркован другой грузовик, новее моего, и двое пожилых мужчин стоят рядом и разговаривают. По шее пробегают мурашки, и я прячу нож, который дал мне Расс, в высокие кожаные сапоги и поправляю рваные джинсовые шорты.
Воздух тяжёлый, когда я выхожу из машины, чувствуя на себе их взгляды. Одной рукой открывая бак, другой тянусь к колонке, и в тот момент, когда мои пальцы её касаются, в голове вспыхивает неожиданный обрывок воспоминания.
Я отшатываюсь от увиденного, отдёргиваю руку от колонки и поднимаю взгляд на выцветшую вывеску у дороги. Benny’s. Отгоняя это, я вставляю пистолет в бак и оборачиваюсь — мужчины всё так же смотрят на меня. Ни дружелюбно, ни угрожающе. Просто смотрят.
Я слегка сгибаю щиколотку, чтобы почувствовать, как лезвие упирается в кожу — это успокаивает в месте, где я не знаю ни одной души. Солнце пробивается сквозь облака, и я провожу рукой по лбу, вытирая пот, стекающий по вискам. Через несколько минут колонка щёлкает, и, повесив пистолет на место, я направляюсь к небольшому зданию.
Внутри тесно, но прохладный воздух — спасение, пока я оглядываю полки в поисках туалета. Не найдя никакой таблички, я беру пару бутылок колы, галлон воды и несколько пакетов чипсов, после чего направляюсь к кассе.
— У меня сорок на второй колонке, — говорю я, ставя покупки на стойку, заваленную бесполезными безделушками и сладостями. — У вас есть туалет?
— Сбоку здания.
Густой луизианский акцент отзывается где-то в давно забытом воспоминании в моей голове.
— Замок сломан.
Конечно же.
Она не спешит пробивать товар, и я не возражаю — дольше побуду под кондиционером. На стене напротив — пробковая доска, усыпанная объявлениями о пропавших людях. Их так много, что они свисают по краям, держась на кнопках.
Все — женщины.
Самая свежая дата, насколько я вижу, — три дня назад, и я всматриваюсь в фотографию девушки моего возраста с тёмными глазами и каштановыми волосами до плеч. Её яркая улыбка вдруг превращается в испуганный крик у меня в голове, когда я представляю её ужасный конец. Я резко закрываю глаза, чтобы заглушить это. Такое иногда случается, когда я смотрю на людей. Я даже не знаю, кому принадлежат эти крики, но они такие реальные. Такие громкие, что будто бьют изнутри по черепу.
— Сорок семь двадцать два.
Голос продавщицы вырывает меня из мыслей, и я вижу, как она постукивает розовым ногтем по стойке.
Ждёт.
Оставив деньги, я выхожу и закидываю пакеты в грузовик. Мужчины всё ещё там, когда я направляюсь к туалету, и, как и раньше, я сосредотачиваюсь на лезвии в ботинке. Напряжение нарастает, чем ближе я подхожу к ним, в голове крутится лицо той пропавшей девушки. Их так много, что удивительно, что это место ещё не стало темой какого-нибудь криминального шоу.
— Bonjour33, — говорит один из мужчин, когда я прохожу мимо, слегка кивая.
Его акцент — каджунский, и я знаю, что он распространённее на материке, чем на Острове Шевалье, где говорят на валирском языке.
Немного почитав, я узнала, что когда остров Шевалье только заселили каджуны с материка, их называли Les Chevaliers — что переводится как «рыцари». Не желая называть фермеров чем-то столь благородным, жители материка стали звать их Les Valiers, и со временем это превратилось в Валир. Этот язык — поддиалект каджунского, с похожими словами, но отличающийся произношением и, как пишут, большим влиянием европейского французского.
Хотя я бы этого не различила — я не говорю ни слова.
Кивнув мужчине, я захожу в туалет и включаю свет. Пытаюсь закрыть дверь, но замок не работает, и я раздражённо вздыхаю, всерьёз думая сходить в туалет где-нибудь у дороги. Там хотя бы не пришлось бы слушать разговоры.
Сам туалет чистый, аккуратный, пахнет дезинфекцией. Я делаю всё быстро, прислушиваясь, глядя в щель двери на случай любопытных. Быстро мою руки и прикладываю мокрые бумажные полотенца к шее. Снаружи мужчины продолжают разговаривать, и я снова киваю, проходя мимо, направляясь к грузовику.
Я не помню, когда начала не доверять людям. Всегда ли так было или это усилилось с возрастом, когда я начала замечать взгляды? Дома они были полны враждебности, здесь — скорее любопытства. Может, настороженности.
А может, доброжелательности — просто я уже не умею её распознавать.
Вернувшись к грузовику, я завожу двигатель и выезжаю на шоссе. Через несколько миль впереди — мост Вейё, соединяющий Остров Шевалье с материком. Всего около двух миль длиной, он не такой длинный, как мост Маккинак, но его высота и изгиб делают его похожим на опасный подъём на американских горках.
Остров, окутанный тайной, славится туристами, приезжающими на пляжи и на Фестиваль Мёртвых, проходящий каждое лето. Карнавал, который, как я читала, напоминает смесь Марди Гра и мексиканского Дня мёртвых. С богатой культурой валир, остров с его тёмным фольклором всегда казался мне южной французской Трансильванией — мрачной и притягательной. Местные считаются дружелюбными, хоть и странными в своей вере в сверхъестественное. Здесь больше историй о призраках, чем во всей Луизиане.
И я — одна из них.
Каждая металлическая секция моста под колёсами звучит, как щелчок рельс, и у меня в животе поднимается странное волнение, пока я еду по нему. По обе стороны раскинулся залив Вейё, уходящий в бесконечный голубой горизонт, и с такой высоты кажется, будто я лечу. Сколько себя помню, океан всегда меня притягивал — его глубины, существа и тайны. Я бы всё отдала, чтобы однажды выйти в открытое море.
Маловероятно, ведь у меня нет даже денег на лодку. Но мечтать не запрещено.
Пейзаж сменяется домами на сваях вдоль берега, их изношенный вид — след множества штормов. Пальмы с острыми листьями и белый песок создают ощущение тропического острова, но дальше дорога уходит в сумеречные леса и болота, и становится ясно — это не рай.
