Сам остров наполнен странной, тревожной атмосферой, будто скрытой под слоем тумана, даже днём. Мрачной, завораживающей и почти нереальной по сравнению с материком.
Ещё десять минут по дороге и в груди натягивается тугая верёвка. Чем ближе я к месту, которое когда-то было моим домом, тем тяжелее становится воздух в лёгких. Узнаю ли я дом, когда увижу его? Вспомню ли всё, что произошло? А если у меня случится паническая атака — одной, в одиночестве?
Я сворачиваю на обочину перед Магнолия-Лейн, где асфальт сменяется грунтом. Деревья по обе стороны наклоняются над дорогой, образуя подобие тоннеля, и я смотрю в его глубину, сжимая руль так сильно, что костяшки пальцев горят.
— Десять, девять, восемь, семь, шесть…
Счёт прерывается глубоким вдохом через нос, и я продолжаю:
— Пять, четыре, три…
Сами деревья не вызывают у меня воспоминаний, это лишь нарастающее ожидание внутри. Мысли о том, как я отреагирую, когда столкнусь с чем-то знакомым. Нервное напряжение отзывается глухим стуком в груди.
Дыши. Просто дыши.
Через минуту я включаю передачу и сворачиваю на дорогу, названную в честь магнолий, большинство из которых, как я понимаю, росли на участке моего отца. Под кронами дубов пасмурное небо становится ещё темнее, воздух кажется холоднее или это просто моё тело реагирует на тревогу. Дом должен быть легко заметен — других домов здесь нет, ближайший сосед примерно в миле.
В конце дороги стоит железные ворота мрачного дома Шарпантье — одного из старейших плантационных домов в Шевалье, где я родилась. В воображении я почти вижу, как когда-то эти ворота были гордым стражем, первой линией защиты. Теперь они перекошены и висят на сломанной петле.
Не глуша двигатель, я беру камеру с заднего сиденья и выхожу. Острые камни вдавливаются в колени, когда я опускаюсь и делаю несколько снимков под разными углами, на фоне нависающих деревьев. Сделав пару удачных кадров, я возвращаюсь в машину и проезжаю через открытые ворота, отмечая разбитую статую ангела над надписью «Дом Шарпантье».
Заросшая травой и сорняками, территория тянется передо мной, создавая ощущение бесконечности. Как единственный психиатр на острове, мой отец мог позволить себе это сам, но он также унаследовал имущество своего отца.
Кроны деревьев расступаются, открывая небо, и среди двора возвышается огромный дуб, покрытый испанским мхом. Всплывают смутные воспоминания, как мы с подругой детства Габриэль, или Бри, лазили по нему.
Статуи животных и ангелов с обломанными крыльями скрываются в запущенном дворе, многие из них разбиты и повреждены.
Зелёные листья магнолий добавляют жизни среди запустения, хотя цветы уже опали. Я смутно помню их белые лепестки и лимонный запах. Как странно красиво они должны выглядеть сейчас, когда цветут среди этого разрушения. Безмолвное напоминание, что жизнь продолжается.
И вдалеке — дом.
У меня перехватывает дыхание от его состояния. Когда-то он был самым красивым в округе — это я помню. Я чувствовала себя принцессой в замке. Я узнала, что дом был необычным по архитектуре: коридоры в форме креста на обоих этажах, ориентированные по сторонам света.
Две внешние винтовые лестницы по бокам входа сходятся наверху у второго входа. Теперь дом заколочен, крыша провисла, крыльца разрушены.
Я паркую машину сбоку, где стены разрисованы граффити, похожими на библейские стихи. Также я читала, что дом считался проклятым ещё до того, что случилось, из-за резни в конце XIX века, когда белое военизированное формирование напало на афроамериканских рабочих плантации. Сотни были убиты, некоторые скрывались на территории, но были найдены и убиты.
Меня охватывает тошнота, когда я выхожу и подхожу к двери, на которой написано: «Оставь надежду всяк сюда входящий».34
Дверь скрипит, когда я толкаю её, и в тот момент, когда заглядываю внутрь, в голове вспыхивает воспоминание, и разрушенный интерьер вдруг превращается в яркие образы прошлого.
— Бабуля Дэй отвезёт вас троих и потом заберёт, верно? — мой отец сидит за столом, поправляя очки, съехавшие на нос, склонившись над стопками бумаг. — И вы останетесь у них на ночь?
— Да. — стоя перед его столом, я мну край своей футболки, ожидая, когда он даст мне деньги.
— Какой фильм вы собираетесь смотреть? — он ни разу не поднимает на меня взгляд, задавая вопросы и что-то записывая на бумагах перед собой.
— Просто… детский фильм. С рейтингом PG.
В животе закручивается чувство вины, когда ложь срывается с моих губ. На самом деле старшая сестра Бри идёт с нами, чтобы купить билеты на хоррор с рейтингом R, на который моя лучшая подруга каким-то образом меня уговорила. Про фильм, где семью терроризирует группа в масках, охотясь на них во время отдыха в их загородном доме.
К счастью, он всё ещё не смотрит на меня, потому что я не могу лгать ему в лицо. Вместо этого он тянется в задний карман, достаёт кошелёк и протягивает двадцати долларовую купюру. Когда я тянусь её взять, он резко отдёргивает руку, и его глаза наконец встречаются с моими.
— У тебя есть перцовый баллончик?
Я киваю, вытаскиваю маленький флакон из кармана и показываю ему. Отец настаивает, чтобы я носила его всегда, даже если я считаю это глупостью. Мне не нравится, как он выпирает из кармана.
— Хорошо. Ни с кем не разговаривать, слышишь? Ни с кем. Никто не должен знать, кто ты и где ты живёшь. Понятно?
— Обещаю.
Строгий взгляд в его глазах немного смягчается.
— Я хочу дать тебе свободу обычного детства, Сели, но ты должна быть осторожной.
— Я знаю.
Он делает резкое движение рукой и отдаёт деньги, и внутри меня вспыхивает радость, как фейерверк. Мне позволяли ходить в кино одной с Бри всего пару раз, и каждый раз это требовало долгих уговоров от Бабули, чтобы он передумал, но сегодня? У меня чувство, что это будет лучший вечер.
Воспоминание ускользает, как и все остальные, и я снова смотрю на разруху вокруг.
Грязь, мусор и обломки дерева разбросаны по полу, гравий хрустит под моими ботинками. Со стен сорваны картины, которые я помню, на их месте — граффити. Ещё библейские строки чёрной краской. Поверх них красным написаны ругательства. Похоже на войну добра и зла внутри этого дома.
Но под всем этим чувствуется что-то ещё. Как пульс, слабый, но живой. Ослабевшее сердце, едва качающее жизнь.
Я опускаюсь на колени и касаюсь пола рукой, закрывая глаза. Сосредотачиваюсь. Не знаю на чём, просто ощущаю слабую вибрацию, будто электричество. Жуткое ощущение, будто что-то было похоронено заживо.
В моём случае — воспоминания.
Бессознательно крутя ключ на цепочке, я встаю и иду через главный холл, проходя гостиную справа и библиотеку слева. Ни одна не похожа на ту, что я помню. Я не поднимаюсь по большой лестнице впереди. Пока нет.
Несмотря на жару снаружи, внутри дома стоит странный холод, пробегающий по коже на шее. Будто что-то ползёт по коже.
За лестницей находится комната, которую я помню как семейную, с огромным камином у стены. Как и весь дом, она завалена мусором, мебель сломана и еле держится.
Я иду дальше — кухня, непригодная ванная, кладовая и несколько комнат, которые я почти не помню. Возможно, гостевые. Хотя гостей у нас было немного: Бри, Марсель и бабуля.
Я поднимаюсь на второй этаж и осматриваю комнаты, но без мебели они ничего мне не говорят. Ни воспоминаний. Ни чувств. Просто пустые комнаты.
И никакой красной двери — значит, это был сон. Хотя слишком уж реальный.
В конце коридора я заглядываю в комнату с грязно-белыми стенами и полками. Здесь есть слабое ощущение знакомости. Я смотрю на мебель, но не понимаю, кому она принадлежала — мальчику или девочке. Несколько книг валяются на полу, их корешки сломаны. Я поднимаю одну — полное собрание сказок братьев Гримм. Я точно помню эту книгу. Именно она заставила меня полюбить чтение.
