Но ладонь Лукаса гораздо больше. — Сюда. Я тянусь через стол и хватаю его за запястье. — Вот твои входные данные, так? Я начинаю рисовать прямо под его большим пальцем, выстраивая модель. — Переходим к первому слою, сверточному, который считывает пространственные признаки. Затем пулинг. Затем еще один...
Громкие голоса, скрежет стульев — и я инстинктивно отдергиваю руку. Подняв глаза, я вижу, что к нашему столику присоединились трое, и Кайл Джессуп садится прямо рядом со мной.
— Люк, ты кусок лосиного дерьма. — Он ворует виноградину с подноса Лукаса. — Ты свалил по своим делам, а мне пришлось разбираться с тренером Урсо и этой сагой с разделителями дорожек.
— Он сказал мне, что гладкие разделители одобрены.
— Он сказал это тебе. Как только ты исчез, он передумал.
Лукас массирует переносицу. — Поговорю с ним завтра.
— И раз уж пойдешь, упомяни проблему с сенсорными панелями... — Кайл обрывается и поворачивается к пловцу, который сел рядом с Лукасом, какому-то Хантеру. Тот кашляет так громко, что люди вокруг оборачиваются.
— Да что с тобой не так, Х?
— Я выпил галлон воды во время сета с ведрами. У меня живот болит и... кхм, всё остальное тоже.
Лукас с силой хлопает его по спине. — Элитный атлет. Это адресовано мне, в его глазах мелькает искра сообщничества, будто я — друг, с которым он делится шутками. К несчастью, это заставляет остальных заметить меня.
Смена внимания — вещь физически ощутимая. — Опа, а кто это у нас тут? — спрашивает Кайл. — Я думал, ты Пен. Вполне объяснимо. У нас похожая фигура — прыгуны с вышки обычно высокие и поджарые. У обеих длинные волосы. На этом сходство заканчивается.
Я отпиваю воды, чтобы выиграть время. Поверх края стакана произношу: — Сюрприз.
— Малышка Скарлетт Вандермеер. Сколько лет, сколько зим. Я заставляю себя улыбнуться. Кайл шумный, но всегда был милым.
— Привет.
— Как дела, Ванди? Я скучал по этим ямочкам на щеках.
Не напрягайся. — А я скучала по твоему... — я ищу на его добродушном лице хоть что-то примечательное. — Носу?
Хантер заходится в приступе смеха. — Твоему чертову носу! Он хлопает в ладоши и чуть не падает со стула, будто я — лучший шут в мире. Боже, какие же они громкие. Мне стоит огромных усилий не вздрогнуть.
— Она хотела сказать, что мой нос прекрасен, придурок. Кайл тоже смеется, но пинает Хантера под столом.
— Чувак, может, поэтому ты такой медленный в воде. Твой нос создает сопротивление!
— Я быстрее тебя!
— Только не сегодня утром.
— У меня была травма...
— Эй. — Лукас прерывает перепалку. — Не могли бы вы, мешки с костями, пойти поесть в другое место? Это звучит как просьба, но он не спрашивает.
Они начинают вставать, хотя Кайл бормочет: — С чего вдруг?
— Нам со Скарлетт нужно кое о чем поговорить.
— И мы не можем присутствовать?
— Нет.
Кайл картинно дуется: — Ты ранишь мои чувства, бро.
— Я потом поцелую тебя в больное место, бро.
— Жду не дождусь, бр...
— И о чем же вам нужно поговорить? — спрашивает женский голос. Я поднимаю глаза. Кажется, это Рэйчел. Третья пловчиха. Она сидела по другую сторону от Кайла, поэтому я её не заметила. Смутно помню её по ознакомительной поездке. Спинистка. Длинные дистанции. Раньше у неё были длинные светлые волосы, а теперь — короткая стрижка «пикси». Кажется, она дружит с Пен. Её улыбка не касается глаз.
— О биологии, — отвечает Лукас.
— Делаете совместный проект или типа того?
— Типа того.
— Хм. Её взгляд скользит к тыльной стороне его ладони. К модели, которую я нарисовала.
— А где Пен?
Её тон... не то чтобы обвиняющий, но мои щеки начинают пылать. Я замираю со стаканом в руках и открываю рот, чтобы объясниться. Но прежде чем я успеваю ляпнуть что-то социально-разрушительное («Всё не так, как кажется, и даже если бы было так, они расстались, и это была идея Пен, и вообще я не просила меня рожать, просто оставьте меня в покое, ладно?»), Лукас пожимает плечами: — Понятия не имею.
Рэйчел хочет продолжить, но Кайл закидывает руку ей на плечи. — Пойдем, нас уволили. Увидимся дома, Шведик. Он уводит её. Хантер молча указывает на свой нос, показывает мне сверхоптимистичный большой палец, посылает воздушный поцелуй Лукасу и следует за ними.
Я сглатываю вздох облегчения. Сжимаю вилку. — Значит, вы с Кайлом живете вместе? — спрашиваю я, уткнувшись в еду. Когда Лукас не отвечает, я поднимаю взгляд.
Он откинулся на спинку стула, забыв про тарелку, и изучает меня. Тихий вес его взгляда мне уже знаком. Как и изгиб губ: он что-то подметил, пришел к выводам. В животе становится тесно и горячо. — Я думал, это только со мной, — говорит он. — Но дело в мужчинах в целом, верно?
— Что?
— Мы заставляем тебя нервничать.
Моя вилка со звоном падает на тарелку, звук тонет в гуле голосов. — Как ты...
— Раньше, в коридоре, ты постоянно выстраивала барьеры между собой и Заком — и мной, в основном. А потом твоё лицо, когда подошли Кайл и Хантер. Несложно догадаться, если тебе не всё равно и ты достаточно внимателен.
Сердце бьется в горле. «А тебе? Тебе не всё равно?» Это справедливый вопрос. У нас было так мало контактов, и все — результат форс-мажора: сломанные двери, академические совпадения, Пенелопа Росс. «Какого черта мы вообще здесь делаем?» — вот что нам стоило бы спросить друг друга. Вместо этого, к своему ужасу, я говорю: — У меня были проблемы с отцом в детстве. Я не... всё было не так плохо, но... Я делаю глубокий вдох. Заставляю замолчать голос в голове, который кричит: «Прекрати. Вываливать это. На Лукаса. Блумквиста». — Я просто не люблю громкие звуки. И слишком людные места. И...
Дело не в том, что женщины не могут быть шумными, но парни кажутся такими непредсказуемыми с их низкими голосами, резкими движениями и шумным поведением. А спортсмены к тому же привыкли занимать собой всё пространство. Я знаю, что это несправедливо, но мои проблемы иррациональны. Мой школьный терапевт использовал такие слова, как травматическая реакция и ПТСР, слова, которые кажутся слишком «большими», будто у меня нет на них права. Они принадлежат военным репортерам и врачам скорой, а не девочкам с хреновыми папашами, которые помыкали ими и твердили, что они ничего не добьются.
В конце концов, терапевт сказал: «Критерий того, справляешься ли ты, таков: мешает ли твоё состояние жить полноценной жизнью?» И я знаю ответ на этот вопрос.
— Я нормально функционирую, — говорю я, вскинув подбородок с оттенком вызова. Это было лишним.
— Я и не сомневаюсь.
— Ладно. Хорошо.
Он возвращается к еде, ест быстро, но аккуратно, но его глаза остаются на мне. — Я знаю, это кажется... — начинаю я. Хочу ли я заходить так далеко?
— Кажется чем? — Будто тот, кому нравится то, что нравится мне, не должен быть таким... пугливым. Это всегда ставило Джоша в тупик. «У тебя проблемы с авторитарными, агрессивными мужчинами в обычной жизни, но ты хочешь авторитарного, агрессивного секса?» Он никогда не судил меня, но он не понимал.
Лукас проглатывает кусок, вытирает рот салфеткой. — Вообще-то, я до сих пор не знаю, что именно тебе нравится, — подмечает он. В животе всё переворачивается. — Кроме твоего фетиша на докторов, конечно.
Я отворачиваюсь, чтобы скрыть улыбку. — Как бы то ни было — нет. Я не думаю, что стоит смешивать повседневное насилие с теми вещами, которые нравятся тебе... нам. На самом деле, я не думаю, что это вообще связано. Его взгляд тверд. — То, чего хотим мы с тобой — это вопрос доверия. Мы сами решаем участвовать в этом. А то, что случилось с тобой в детстве, вряд ли имело отношение к твоим решениям, верно?
Верно. Густое тепло снова вспыхивает, на этот раз в груди. «Ты понимаешь. Спасибо, что понимаешь». И: — Спасибо, что попросил друзей уйти, чтобы мне не было неловко.
Он кивает. Не притворяется, что сделал это просто так. — Спасибо, что отвадила от меня миссис Симу на барбекю, чтобы мне не пришлось говорить о матери.
