Кто-то застрелил моего отца, чтобы похитить меня. Для отвода глаз. И этот кто-то не шутил. Я видела, куда он выстрелил — прямо в центр его груди.
Жив ли он вообще, чтобы знать о моем похищении?
— Чего ты хочешь? — наконец, спрашиваю я тьму, давящую на каждую клеточку моего тела. Когда я говорю, у меня болит горло, мой голос разъедает жажда и превращает его в скрежет. Сколько я уже здесь?
И где здесь?
Повязка у меня на глазах плотная, но мягкая, как шелк. Может, несколько слоев шелка.
— Моя семья заплатит любой выкуп, — говорю я.
— Просто скажи им, чего ты хочешь. Они это дадут.
Я даже не знаю, есть ли кто-нибудь рядом.
Наблюдает ли кто-то за мной.
Может, я похоронена заживо, или сижу на чьем-нибудь чердаке, или в моем собственном гребаном доме. Я ничего не вижу. Не знаю.
Страх продолжает течь по моим венам, словно яд. За страхом прячутся остатки моей ретивости Капулетти: кто, черт возьми, оказался настолько глуп, чтобы похитить дочь Огастаса Капулетти?
— Послушай, — говорю я, стараясь быть убедительной, что нелегко, поскольку я привязана к стулу, мои запястья и лодыжки стянуты чем-то вроде клейкой ленты, а на глазах у меня повязка. — Просто скажи...
Ощущение такое, будто чья-то большая грубая ладонь бьет меня с такой силой, что я чувствую, как лопается моя губа, ощущаю на ней медный привкус свежей крови. Я издаю вопль. Мне никогда в жизни не было так страшно — я была уверена, что разговариваю с воздухом. Сколько времени этот человек стоял передо мной, ожидая, когда я очнусь?
Мой разум пытается собраться с мыслями, что-то предпринять, но прежде чем я успеваю подумать, прежде чем придумываю идеальный аргумент, чтобы меня отпустили, с моих глаз срывают повязку и тут же запихивают ее мне в рот. Импровизированный кляп, от которого меня тошнит. Я подавляю рвотный позыв, ткань во рту — это вторжение, атака на мои чувства. От внезапно вспыхнувшего слабого света мои глаза становятся вместилищем пронзительной боли, теперь, вновь обретя зрение, я пытаюсь разобраться в том, что меня окружает. Кляп задевает мне горло, я пытаюсь вытолкнуть его языком, но он не поддается.
Блядь. Блядь, блядь, блядь. Когда мой взгляд фокусируется на стоящей передо мной фигуре, я напрочь забываю о кляпе. Мужчина, высокий, более шести футов, одет во все черное, на голове та же черная лыжная маска, что и раньше. Сейчас на нем пластиковые хирургические перчатки, кожаных нигде не видно — это чтобы на мне не осталось его ДНК, или он готовится порезать меня на мелкие кусочки?
Я оглядываю себя. Нижняя часть моего платья исчезла, пышная газовая юбка — воспоминание о долгой минувшей ночи. Она лежит кучей тюля в углу комнаты, в которой меня держат, и, как я теперь вижу, размером она с большую спальню с полом из грубого бетона. У одной стены я вижу тонкий матрас, у другой — маленький обеденный стол. Почти всю стену комнаты занимает большое горизонтальное зеркало, а рядом с ним находится металлическая дверь, которая кажется толстой и увесистой. Думаю, это мой путь к спасению, но я отложу эту информацию до другого раза. Я украдкой оглядываюсь по сторонам, пытаясь узнать, как можно больше о том, где нахожусь, но в то же время не отрываю взгляда от стоящего передо мной мужчины.
Комната освещена лишь одной стоящей на столе синей лампой, на фоне глухих серых цементных стен тени здесь кажутся большими и угрожающими. Мой похититель тянется за чем-то на столе, и я вытягиваю шею, чтобы увидеть, что у него в руках.
Нож.
Я начинаю учащенно дышать, что чертовски трудно сделать, когда дышишь только носом. Мужчина подносит нож к моему животу и направляет его прямо между грудей, все еще обтянутых лифом платья, зашитого на мне всего несколько часов назад. Или прошло больше, чем несколько часов? Сколько я уже здесь нахожусь?
Думаю, прошло не так уж много времени. Чувствуется неприятная переполненность мочевого пузыря, но боли пока нет — значит, я здесь не более нескольких часов. Насколько я помню, мне ни разу не пришлось воспользовался туалетом, и по ощущениям мое нижнее белье не кажется мокрым. Так что, судя по этим расчетам, сейчас, скорее всего, раннее утро.
С отчаянием, почти граничащем с голодом, парень в балаклаве разрезает корсет моего платья ровно посередине и сдёргивает его с моего тела. Я отшатываюсь, зажмуривая глаза. Моя грудь выпрыгивает из-под некогда тесного материала, и из-за пронизывающего холода соски тут же становятся твердыми. Бюстгальтер был вшит в корсет платья, поэтому, разрезав его, мой похититель оставил меня обнаженной. Все, что на мне сейчас надето, — это простые бесшовные трусики телесного цвета, чтобы платье сидело идеально, без следов от белья. Но меня лишают даже этого — нож разрезает ткань на бедрах, и она спадает. Я слегка раздвигаю ноги, чувствуя, как между них проникает ледяной воздух, и у меня из груди вырывается мучительный вздох, который никто никогда не услышит. От холода у меня так сильно дрожат колени, что удивительно, как это я еще не завалилась на пол вместе со стулом.
Я вздрагиваю, почувствовав, что мой похититель прикладывает к моему обнаженному бедру что-то холодное. Нож. Я протестую сквозь торчащий во рту кляп, но сквозь ткань не доносится ничего, кроме искаженного глухого звука. Я совершенно голая, я умоляю, дрожу, я, мать его, рыдаю, но он не обращает на мои мольбы ни малейшего внимания. Вытаращив глаза, я смотрю, как мужчина берет нож и вонзает его во внутреннюю поверхность моего бедра. Боль такая жгучая, такая разъедающая, что к горлу подкатывает тошнота. С большим трудом я сглатываю ее, в носу горит от внезапного прилива желчи, которая, по всей вероятности, хлынула бы у меня из носа, не приложи я максимум усилий. Я таращусь на растущий у меня на бедре порез, будто пациентка, которая очнулась посреди операции и заглянула внутрь себя.
По внутренней поверхности бедра проходит крупная артерия. Я помню из уроков биологии. Как она там называется? Если он полоснет по ней, я могу за считанные минуты истечь кровью.
Всего несколько часов назад я посмеивалась над тем, что выйти замуж — это участь похуже смерти. Но на самом деле я так не считала, потому что сейчас сделала бы все, что угодно, лишь бы остановить медленное, методичное скольжение ножа по моей коже. Когда она лопается под ним, я вскрикиваю, нож невероятно острый, а кожа невероятно хрупкая. Я во все глаза смотрю вниз, на то место, где появляется аккуратная красная линия, а затем из нее начинает хлестать кровь, как поток водопада. Как же много крови. За свою короткую жизнь я повидала много крови — побочный эффект моей фамилии, — но мне никогда не приходилось видеть, как она хлещет из моего собственного тела. Я жутко мерзну, у меня стучат зубы. Понятия не имею, то ли это из-за того, что тут и правда колотун, то ли из-за того, что я так стремительно теряю огромное количество крови, но в любом случае, мне так холодно, что каждый сантиметр на моем теле покрывается гусиной кожей.
Мой похититель обмакивает в кровь палец и подносит его к моей груди. Я подаюсь вперед, пытаясь разглядеть, что этот парень делает с моим бедром, и тогда он хватает меня за волосы и одним рывком заставляет сесть прямо. Я дрожу, воздух в комнате становится холоднее, мои обнаженные соски болезненно напрягаются, или, возможно, это я мерзну, потому что быстро теряю кровь.
Он рисует пальцами буквы у меня между грудей — жутковатое действие, напоминающее мне неуклюжие рисунки маленького ребенка, размазывающего своими руками яркие краски. Мой безликий похититель еще пару раз берет кровь из раны на моем бедре, а затем отступает, очевидно, удовлетворенный своей работой. И только тогда я вижу, что он на мне написал.
Две буквы. ХО.
Уткнувшись подбородком в грудь и растерянно моргая, я таращусь на эти две буквы и пытаюсь высмотреть в них что-то, ну хоть что-нибудь еще. Всем известно, что убийца ХО не оставляет выживших. Он оставляет за собой только обнаженную и кристально чистую смерть с аккуратной нарисованной на груди у жертвы визитной карточкой.
