«Беги», — кричит всё мое тело, и к этому хору присоединяется разум. — «Беги!»
Мои конечности слабы и обескровлены, голова склонилась набок. Я не смогла бы убежать, даже если бы было куда. Прикрывающая мое тело футболка задралась на спине, пока я ползла, ягодицы затекли от грубого бетона, на котором я сижу.
Я все так же тяжело дышу, мои глаза начинают фокусироваться. Я вижу очертания широких плеч, едва заметные черно-красные татуировки, покрывающие обнаженную грудь.
Мужчина встает на колени и приближается ко мне. Я вжимаюсь в угол, стараясь казаться как можно меньше.
— Это не значит, что до моего прихода товар не попробовал кто-то другой, — добавляет он.
Я содрогаюсь при мысли о том, как меня бросают на матрас и трахают, а я об этом даже не догадываюсь.
Каждый раз, когда он говорит, у меня начинает пульсировать голова. Один только звук его голоса подобен хождению по битому стеклу.
«Я знаю тебя. Черт возьми, откуда я тебя знаю?»
На меня накатывает новая волна тошноты, и я прикладываю все оставшиеся силы, чтобы сдержать желчь, которая вот-вот выплеснется наружу.
Мужчина встает и, нависнув надо мной, расстегивает джинсы. Я начинаю плакать. О, Господи. Это оно. Он положил меня на матрас, чтобы изнасиловать. Мой похититель расстегивает джинсы и спускает их вниз по бедрам, обнажая мускулистые, покрытые татуировками ноги и обтягивающие черные боксеры, прикрывающие то, что мне совсем не хочется видеть.
— Пожалуйста, не надо, — хнычу я. — Я сделаю все, что захочешь. Только не это. Пожалуйста.
Из моего рта вырываются еще какие-то слова, я даже не осознаю, что произношу. Мольбы, просьбы.
Пожалуйста.
Не надо.
Неожиданно, словно ушат ледяной воды, его джинсы летят мне в лицо, а затем падают передо мной на матрас.
— Ты замерзла, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — Я не собираюсь тебя насиловать. Девушке из династии Капулетти, наверное, трудно это понять, но мне не нужно заставлять телок сосать мой член.
Я в шоке опускаю взгляд на джинсы, затем поднимаю на мужчину, который снова отходит от меня. Мои глаза, которые долгое время были завязаны, продолжают привыкать к тусклому освещению комнаты.
— Спасибо, — говорю я, схватив джинсы и осторожно натягивая их на дрожащие ноги.
За что я благодарю этого парня? Может, просто хочу успокоить его, утихомирить и не раздражать еще больше. Но еще я хочу надеть джинсы — дополнительную защиту для моего бедного тела, чтобы было чем прикрыться, поскольку мои трусики давно исчезли вместе с остальной одеждой.
Джинсы мне слишком велики. Они на мне болтаются, но я все равно так за них благодарна, что готова расплакаться. Вообще-то, я могла бы расплакаться и без этого. Мое бедро начинает гудеть от боли, а вколотые мне наркотики просто отвратительно влияют на мое чувство равновесия. Губа припухла и в месте удара имеет металлический привкус. А между бедер у меня все горит, этот непрошеный поцелуй впился в мою плоть, оставив после себя ожог.
— Итак, — говорит он. — Эйвери Капулетти. Он произносит мое имя так, словно это сплюнутый на землю яд. — Не хочешь рассказать мне, что, мать твою, происходит?
Этот хриплый голос. Растрепанные волосы, длинные на макушке и короткие по бокам. С нашей последней встречи у него стало больше татуировок. В то утро я нашла свою сестру мертвой, она плавала в нашем бассейне в ореоле своих волос, как русалка. Именно он помог мне вытащить ее из воды. Именно он начал делать ей искусственное дыхание, в то время как я напрочь слетела с катушек и орала ей очнуться. Я помню, как смотрела на вытатуированных у него на руках драконов и черепа, когда он ритмично надавливал на ее бездыханную грудь. Теперь они у него везде, начинаются от ушей и змеятся по шее до самых кончиков пальцев ног. Я не вижу ни одной части его тела, которая не была бы покрыта татуировками, кроме, наверное, лица.
Его окровавленного, припухшего лица. Он выглядит так, будто поучаствовал в драке. Возможно, после того, как я потеряла сознание, произошла какая-то борьба.
И, наконец, я вижу его глаза. Тут слишком темно, чтобы разглядеть их цвет, но я вижу их форму. Могу различить контур его губ.
«Я знаю, кто ты такой».
Как будто кто-то вырвал мое сердце и разбил его вдребезги о грязный пол. Я узнала бы эти губы где угодно. Это были первые губы, которые я поцеловала.
«Как из всех людей на свете именно он смог учинить такое?»
— Ты, — шепчу я, узнав своего похитителя.
— Привет, принцесса, — говорит Ром Монтекки, веселый тон его голоса сочится сарказмом. — Или, подожди, я так понимаю, ты теперь королева, верно? Прошла целая вечность. Кстати, когда мы в последний раз с тобой тусовались?
Я стискиваю зубы, морщась от пульсирующей боли в бедре. Жаль, что у меня нет сил вскочить и содрать с него эту чертову самодовольную рожу.
— В последний раз, когда мы с тобой тусовались, ты делал искусственное дыхание рот в рот моей мертвой сестре. Но уверена, что ты это помнишь.
Его самодовольство улетучивается. Глаза сужаются, дыхание учащается — я только что вывела из себя Рома Монтекки одним-единственным предложением?
— Как я мог забыть? — парирует он, и его слова полны ехидства и колкостей. — А вот ты запамятовала, так ведь? Это была не последняя наша встреча.
Он сказал эти слова, чтобы причинить мне боль, и справился со своей задачей. Вспомнив, что с ним случилось из-за меня, я опускаю голову от стыда, в горле комом встает чувство вины.
— Значит, это расплата?
— Малышка, это даже близко не похоже на расплату за то, что сделали со мной ты и твоя семья.
Малышка. Может, мне и двадцать пять, и я уже взрослая, но под пристальным взглядом Рома я снова становлюсь ребенком, которого нужно спасать. Только на этот раз он не тот, кто подхватит меня на руки и унесет в безопасное место.
Горе подобно внезапному наводнению; оно обрушивается на меня, неожиданно, непрошено. Кивнув, я перевариваю ситуацию, я еще не оправилась от потрясения, чтобы думать о том, как отсюда выбраться. Снова осматриваюсь вокруг, теперь, зная, кто меня похитил, все кажется другим. Даже уместным. Потому что когда-то давным-давно я предала Рома Монтекки самым жутким образом, какой только можно вообразить. Я лишила его свободы. В одно мгновение на меня свалился долг, за которым он однажды должен был прийти — в глубине души я всегда это знала.
Просто не думала, что это произойдет сегодня. И не так.
— Во времена нашего знакомства ты был добрым, — шепчу я. — Ты не был жестоким. Не таким, как сейчас.
Губы Рома растягиваются в ухмылке.
— Если ты сочла жестокостью то, что я перебинтовал твои раны и дал тебе свою одежду, то боюсь представить, что ты считаешь проявлением доброты.
— Проявлением доброты было бы отпустить меня домой, — говорю я.
Мои глаза немного привыкли полумраку, и теперь я могу различить цвет его глаз. Они ярко-голубые, точно такого же цвета, как дно бассейна, в котором мы нашли мою мертвую сестру. Его глаза так же холодны, как та вода, но во взгляде Рома Монтекки есть что-то такое, от чего меня бросает в жар и начинает кружиться голова. Это осознание. Чувство вины. Мучительный стыд за низвержение того, кого ты когда-то любил, сжигает сильнее, чем любая болезнь.
По крайней мере, я думаю, что когда-то его любила.
— Проявлением доброты было говорить правду, — категорично отвечает он. — Но в тебе не осталось доброты, так ведь? У тебя в жилах течет лишь кровь твоего отца.
От этих слов у меня вспыхивают щеки. Потому что он прав, как и Уилл. Я всегда буду девочкой с комплексом отца. Девочкой, которая ради своего отца будет лгать, воровать, изменять. Девочкой, которая все это уже сделала.
— Ты собираешься меня убить? — спрашиваю я его в лоб.
Ром смеется.
— Господи, девочка. И что в этом прикольного?
Теперь я чувствую холод. В глубине души мне хочется, чтобы он меня убил, потому что такая смерть явно будет намного легче того, что, как я думаю, Ром приготовил для того, кто стал причиной его краха.
