Это не звучит как пустые слова. Скорее как то, что он очень хотел мне сообщить. Я улыбаюсь, и когда он отпускает мои руки, возвращаюсь к делу. Одна пуговица за другой, звук расстегивающейся ткани кажется оглушительным в тишине лаборатории.
Его размер меня ничуть не удивляет. Он уже полностью возбужден, от него пахнет мылом, душем и кожей. Я возбуждена так, как никогда в жизни. Шов шорт врезается в клитор, и это приятно — правда, очень приятно — но сейчас это не имеет значения.
Это единственный момент в моей жизни, который не про меня.
Лукас обхватывает мое лицо ладонью, нажимая большим пальцем на уголок рта. — Всё еще согласна?
Еще один поспешный кивок. Правда в том, что я не хочу, чтобы он заботился о моем комфорте. Я хочу освободиться от этого. Я хочу, чтобы он…
— Ты просто хочешь, чтобы тебе точно говорили, что делать, верно? — тихо произносит он с легкой улыбкой. Потому что он действительно понимает. — Прямо сейчас ты хочешь быть просто ртом, да?
Я с трудом проглатываю ком в горле. — Кажется, да.
Его большой палец проскальзывает мне в рот — крупный, пробующий. Он подается вперед для поцелуя, в котором участвуют только языки; его язык встречается с моим там, где его палец приоткрывает мой рот. Это грязно и так хорошо, что мысли просто выметает из головы.
— Мы это устроим, Скарлетт.
Он выпрямляется. Когда он смотрит на меня сверху вниз, я думаю о нордических божествах и предписаниях свыше. — Открывайся.
Лукас берет контроль на себя, и я мало что могу с этим поделать. Он берет основание своего напряженного члена, прижимает его к моему рту, проводит головкой по губам. Он рычит, когда начинает входить в меня — на дюйм, на второй, и…
— Ох, блять.
Его ладонь сжимает мою челюсть, направляя каждое движение. Всё, что я могу — это оставаться открытой и мягкой для него. — Мне нужна минута, чтобы…
Он выходит. Снова стон. Глубокий вдох. Он нежно, ласково гладит меня по щеке, будто его член не капает смазкой мне на губы. — Я научу тебя, как мне нравится. Ты ведь хочешь научиться?
Это цель всей моей жизни. Через час это будет не так, и двадцать минут назад я об этом не догадывалась, но сейчас — я не хочу ничего сильнее этого. К черту прыжки, к черту медшколу, к черту роль полезного члена общества. — Пожалуйста.
Он выдыхает какое-то ругательство. Я готова сделать всё, что он попросит, но он колеблется. Секунду убирает темные пряди с моей щеки; его прикосновение доброе, почти благоговейное. — Ты такая… блять…
— Какая? — спрашиваю я. Мои губы касаются его кожи. Он выдыхает.
— Я даже не знаю.
В его глазах пляшут искорки, но голос охрипший и голодный. А затем его пальцы вплетаются в мои волосы, и я начинаю сосать в ровном ритме, который он задает сам. Скорость и глубина — только его выбор. Короткий момент привыкания к его размеру, к тому, как его руки отдают команды, к тому, как легко было бы им подавиться.
— Смотри на меня, Скарлетт.
В голове — легкое, мягкое пространство. Белье такое мокрое, что его придется отдирать от кожи. Это всё, о чем я просила. Может, не вслух, но вряд ли я смогу объяснить, какое удовольствие мне доставляет узнавать, что ему нравится.
Но Лукас понимает. Его взгляд мечется между моими губами и глазами — он понимает всё, что здесь происходит. — У тебя так хорошо получается.
Его акцент становится сильнее, таким же тяжелым, как скольжение его члена по моему языку. — Я много об этом думал, и картинка была классной, но, Иисусе…
Один палец очерчивает мою щеку изнутри, там, где он упирается в нее моим ртом. Он бормочет что-то по-шведски — хрипло, яростно и определенно очень грязно; в этом отчаянии языковой барьер просто рассыпается. — Тебе же это нравится, да?
Он ослабляет хватку ровно настолько, чтобы я могла ответить. — Да.
Его бедра под моими руками напрягаются, будто он хотел услышать это так же сильно, как я — сказать.
Челюсть немного ноет, но я почти не чувствую этого, когда он произносит: — Это хорошо. Потому что ты выглядишь потрясающе с моим членом во рту.
Он снова толкается в меня, и, возможно, это мое истинное призвание, потому что теперь он грубее, толчки глубже и уже не такие сдержанные. Он слишком крупный, чтобы вытворять что-то порнографическое, но он готов пробовать, и позволяет мне делать то же самое. Головка упирается в мою щеку, затем продвигается дальше, пытаясь нащупать путь к горлу.
— Не волнуйся, мы… ох, бля… мы над этим поработаем. Ты молодец. Тебе так хорошо со мной, — подбадривает он меня, когда мне не хватает опыта, чтобы полностью расслабиться. Он говорит так, будто именно этого и хотел.
Моих стараний.
И я стараюсь. Легкий толчок навстречу, будто я могу вместить его в себя одной силой воли — и это, должно быть, застает его врасплох. Снова шведские слова, его рука на моем затылке подрагивает, он на грани.
— Блять, Скарлетт…
На секунду я уверена, что он будет смотреть мне в глаза до конца. Но за миг до того, как оргазм накрывает его, он зажмуривается, запрокидывает голову, и этот его потерянный вид заставляет меня застонать, не выпуская его из рта. Он сжимает мое лицо с двух сторон, и я верю, что в какой-то вселенной я могла бы кончить только от этого — от того, как сильно ему нравится, от осознания, что я сделала это для него. Легкость от того, что я в своем теле, а не в своей голове.
Я стараюсь сглатывать, работаю мышцами, но его слишком много, поза неудобная, и Лукасу приходится большим пальцем втирать остатки семени мне в рот. Он делает это медленно, терпеливо и тщательно; у него стеклянный взгляд и покрасневшие веснушки, и каждый раз, когда я посасываю подушечку его пальца, он издает тихие стоны и что-то на чужом языке, что звучит просто идеально.
Я взвинчена. Я парю. Я горю. Он поднимает меня так, будто я вешу меньше перышка, и усаживает на край лабораторного стола. Я почти — почти — осознаю, что происходит вокруг: резкие химические запахи лаборатории, стальные бицепсы Лукаса вокруг меня, его тяжелое дыхание.
Я когда-то читала, что лучшие спринтеры не делают ни одного вдоха за весь заплыв. Что-то там про неэффективность поворотов головы и про то, что кислород всё равно не успевает дойти до мышц. Они двадцать секунд работают в анаэробном режиме, а значит, объем их легких — это просто произведение искусства.
И Лукас, самый быстрый человек, когда-либо проплывавший пятьдесят метров, сейчас тяжело дышит мне в шею, будто во всей вселенной не осталось воздуха, чтобы его наполнить. Ему требуется время, чтобы прийти в себя, прежде чем он снова обхватывает мой затылок и целует — почти непристойно глубоко.
Он всё еще возбужден и прижат к моему животу. Мои руки зажаты между нашими телами, будто он хочет вплавить меня в себя. — Ты умница, Скарлетт.
Голос у него дрожащий, но уверенный. Он медленно возвращает контроль над собой. Его пальцы скользят по моим бокам, спускаются к бедрам и… штанины шорт задраны так высоко, что ему ничего не стоит провести рукой под тканью и коснуться резинки моих хлопковых трусиков.
Я ахаю. Он улыбается.
— А знаешь, что получают хорошие девочки?
Его большой палец — тот самый, что мгновение назад был у меня во рту — слегка касается клитора через промокшую ткань. Я так опухла, я так чувствительна, что мой всхлип эхом разносится по лаборатории.
— Ты совсем мокрая, Скарлетт. Да?
Я прячу стон у него на шее, но он отстраняет меня, заставляя встретиться взглядом. Знаю, что мое лицо в красных пятнах. Я чувствовала, как слезы катились из уголков глаз, когда он кончал. Я смущена до смерти. И я дрожу от желания.
И он это знает.
— Ты была так хороша. Ты заслужила кончить. Я бы с удовольствием довел тебя. Я бы заплатил немало денег за то, чтобы сделать тебе куни. Хотя ты, наверное, кончишь и просто от этого.
Еще одно медленное поглаживание, на этот раз по мокрому шву белья. Я подаюсь вперед, скулю, впиваюсь зубами в твердые мышцы его спины, но он не против. Его ладонь придерживает мой затылок, прижимая меня к его коже. — Проблема в том, что я не уверен, достаточно ли сильно ты этого хочешь.
