— Это было не из-за… не из-за секса, — заверяю я его.
Лукас кажется сбитым с толку. — Я и не думал об этом.
Я не до конца верю. — Если уж на то пошло, это скорее из-за того, какая я.
— Какая ты?
— Ну… мой характер. Перфекционистка. Повернутая на том, чтобы всё шло по-моему. Постоянно всё контролирую. Иногда холодная. В общем, я знаю, что произвожу впечатление бесчувственной стервы, но…
Он смеется. Лукас смеется в открытую. Гулкий, глубокий звук, громче всего, что я от него слышала. Я не знаю, что делать, кроме как продолжать идти и смотреть на него в полном недоумении.
— Что? — спрашиваю я.
Он качает головой. — Ты не холодная, Скарлетт. Ты… мягкая.
— Я не мягкая.
— Со мной — да.
Его глаза встречаются с моими. Темный, непоколебимый взгляд, который сдирает с меня слой за слоем. — Может, это я делаю тебя такой.
К щекам приливает жар, и я заставляю себя отвернуться, уставившись на наши кроссовки. Его ноги такие длинные, что ему явно приходится подстраиваться под мой шаг, иначе я бы давно выдохлась. — Джош встретил кого-то, кто понравился ему больше.
Правда уже не жалит так, как раньше, когда от одного упоминания его имени я чувствовала себя одинокой и ненужной. — Но он не был… таким, как мы. Мы в этом смысле не подходили друг другу.
Он останавливается перед белым домом в испанском колониальном стиле прямо за пределами кампуса. Я делаю то же самое, стараясь не робеть под его серьезным взглядом. — Ты всё еще любишь его? — тихо спрашивает он.
Вопрос застает меня врасплох. Как и легкость, с которой я отвечаю. — Нет. Я по нему не тоскую. Прошла уже миллион лет, и…
— Миллион.
Я закатываю глаза. Улыбаюсь. — Полтора года.
Это более содержательный ответ, чем тот, что дал он, когда я спросила про его чувства к Пен. «А ты, Лукас?»
— И больше никого не было?
Я качаю головой. — Не потому, что я зациклена на Джоше. Просто учеба на медика, график тренировок… К тому же, с моим везением я лайкну в Тиндере кого-нибудь, кто штурмовал Капитолий и ненавидит плановые прививки. Так что… да. Только Джош.
И «теперь ты» — сладко пульсирует между нами. Хочется поежиться от этого ощущения, от жара в животе, который он оставил, от этого раздражающего, но приятного напоминания: Лукас такой же, как я.
Я жму плечами. Покусываю губу, прежде чем набраться смелости и спросить: — А ты?
— Что я?
Он смотрит на меня выжидающе. Нордический бог, дарующий аудиенцию подданной. Это заводит меня не по-детски — вот такая я странная.
— У тебя был кто-то, кроме Пен?
Он колеблется, затем наклоняет голову, указывая на вход в дом: — Всё сложно. Обсудим это внутри.
ГЛАВА 27
Вопрос о том, нужно ли мне снимать обувь перед входом, кажется вполне обычным, и я не понимаю, почему Лукас отшатывается так, будто я предложила размазать барсучье дерьмо по стенам его гостевой ванной.
— А есть альтернатива? — спрашивает он с таким видом, будто существует лишь один правильный ответ. Затем качает головой и бормочет что-то себе под нос. Кажется, это было слово «американцы».
Я не могу сдержать смех, следуя за ним по пугающе безупречному коридору.
К сожалению, мой перфекционизм никогда не распространялся на чистоту. У нас с Марьям раз в квартал проходят домашние собрания с неизменной повесткой дня: сначала мы виним друг друга в том, что квартира похожа на свинарник, затем следует поверхностная уборка на фоне стресса, которая временно усмиряет чувство стыда, и в финале мы клянемся самым дорогим — я своей собакой, она своей фигуркой Ктулху, — что обязательно купим подставки под стаканы и больше никогда не позволим энтропии победить нас.
Кнопке и Ктулху конец.
— У тебя дома гораздо чище, чем у меня, — говорю я, ненавидя благоговение в собственном голосе. Лукас бросает на меня взгляд через плечо, полный легкого осуждения.
— Это шкаф, — он указывает на деревянную дверь. — Можешь одолжить там чистящие средства.
Я фыркаю. — Ноги моей больше не будет у тебя в гостях.
— Меня устраивает.
Он ведет меня на кухню, которая выглядит как картинка из буклета риелтора, надеющегося, что клиент купит дом за наличные прямо сейчас.
— Лукас, когда ты вообще находишь время, чтобы…
— Друг, я не знал, что Пен здесь… ой.
В арке появляется Хасан и замирает, уставившись на меня. — Привет, Ванди.
— Хасан, — говорю я. Он британец, высокий, широкоплечий, с глубоким голосом. И хотя я видела от него только доброту, я инстинктивно прижимаюсь ближе к Лукасу. Мой бок касается его тепла, и я чувствую, что он сделал то же самое.
— Извини. Услышал женский голос и решил, что это Пен.
Я перевожу взгляд на Лукаса, ожидая, что он объяснит соседу, почему я здесь, но он занят выбором яблока сорта «Фуджи» из вазы с фруктами, расставленными так идеально, будто это натюрморт девятнадцатого века. Бремя полуправды ложится на мои плечи.
— Мы с Лукасом работаем над проектом.
— А-а.
Он улыбается с чем-то похожим на облегчение. — Ты закончила реабилитацию?
В прошлом году мы часто пересекались в кабинете физиотерапии. — Да. А как твое правое колено?
— Порядок. Просто растяжение связки.
— Ты плаваешь брассом, верно?
— Ага.
Мы обмениваемся улыбками. Я уже начинаю чувствовать себя комфортнее… пока он не добавляет: — Тяжелая была травма. У тебя, я имею в виду.
— О… ну да. Наверное.
— Там ведь был не просто разрыв? Еще что-то?
— Ну, э-эм… сотрясение. Кое-что с легкими. Растяжения.
Я пожимаю плечами, напрягаясь. Вряд ли Хасан это замечает.
А вот Лукас… — Почему ты просила не спрашивать тебя про прыжки из передней стойки?
Его голос застает меня врасплох. Я поворачиваюсь к нему, любуясь тем, как он небрежно чистит яблоко ножом — идеальная непрерывная спираль, будто это проще простого, хотя я пробовала миллион раз и всегда всё портила. Затем до меня доходит смысл вопроса.
— Я такого не говорила.
— Почти.
— Вообще-то нет.
— Ты сказала: «Дальше ты, наверное, спросишь меня про прыжки из передней стойки».
Он заканчивает чистить яблоко, не сводя с меня глаз.
Уф. — Они просто сложные.
— А-а.
Хасан понимающе кивает. — Типа серий на максималках с двойным ускорением?
— Именно.
Понятия не имею, что это, но облегченно киваю. Взгляд Лукаса всё еще острее, чем мне бы хотелось. Я оглядываю кухню в поисках новой темы для разговора. — Кстати, я в восторге от вашего стерильного и — я могу лишь предположить — еженедельно пастеризуемого жилища.
Хасан кривится. — У нас тут что-то вроде режима.
Он бросает многозначительный взгляд на Лукаса, который невозмутимо раскладывает дольки яблока на тарелке. — Некоторые назвали бы это полноценной диктатурой, — добавляет Хасан.
Я барабаню пальцами по безупречной столешнице. — Это не очень коллегиально с твоей стороны, Лукас.
— Мы взрослые люди, — просто отвечает он, пододвигая тарелку ко мне.
Он что… он приготовил мне перекус? Это благодарность за…
— Взрослая жизнь не обязательно исключает наличие случайной крошки в раковине, — замечает Хасан.
— А твоя голова или голова Кайла не обязательно исключают знакомство с унитазом, — благодушно парирует Лукас.
Я едва не давлюсь яблоком. — Это… это была угроза?
— Не знаю.
Глаза Лукаса по-прежнему прикованы к Хасану — взгляд безмятежный и вызывающий. — Хочешь проверить?
«Диктатура», — беззвучно шепчет мне Хасан. — «Режим».
— Это что, шведская фишка? — притворно шепчу я Хасану, кусая очередную дольку. Сладкая и хрустящая. Идеально.
— Он еще и готовит экстремально здоровую еду, стирает каждые выходные в одно и то же время и, вероятно, использует транспортир, когда складывает белье. Может, и шведская.
— Это фишка «не быть инфантилом», — отрезает Лукас. Он еще не съел ни кусочка. Это что, только для меня?
