Я зажмуриваюсь и едва — едва — сдерживаюсь, чтобы не начать умолять. Не уверена, что я уже заслужила право на это.
— Идем.
Он стаскивает меня со стола. Поправляет шорты. Расправляет майку, на секунду задержавшись, чтобы провести пальцем по моему твердому соску, который выпирает сквозь хлопок. Когда мое дыхание сбивается, он целует меня в щеку. — Такая сладкая, — шепчет он, а затем добавляет: — Пошли.
— Куда… — мне приходится откашляться. — Куда мы идем?
Он улыбается и достает флешку из кармана. — Ты забыла? У нас вообще-то проект.
Ноги у меня как у новорожденного олененка — я иду по главному кампусу, и меня шатает сильнее, чем после недели гриппа. Свежий воздух не особо помогает разогнать туман в голове или унять пульсацию между ног.
Я задираю подбородок, стараясь выглядеть так, будто не перевариваю до сих пор все детали того, что только что произошло. Будто это не было чем-то вроде религиозного, определяющего всё существование опыта.
«Сцены» — вот как люди называют то, что мы делали. Островки времени, в которых происходит обмен властью. У них есть начало и конец. Их можно прервать стоп-словом. Их можно структурировать и формализовать так, как того хотят участники — в моем случае не слишком сильно, по крайней мере, пока. Слова вроде «дом» и «саб» кажутся какими-то громоздкими. Неуклюжими. В своем списке я написала, что на данном этапе хочу скорее исследовать, чем ограничивать, и Лукас, похоже… не возражал. Пока что мы просто два человека со своими кинками, которые присматриваются друг к другу и во всем разбираются.
Интересно, не из-за чего-то подобного ли родилось выражение «доиграться и выяснить»?
Я глубоко дышу, щурясь на яркое предзакатное солнце, пока кто-то не водружает мне на переносицу солнцезащитные очки. Лукас выглядит внушительно на фоне внезапно потемневшего неба, но его собственные глаза не скрыты за стеклами.
— Ты…
— Нам туда, — командует он, коснувшись моего затылка и сворачивая направо.
Губы кажутся нежными и припухшими. Ранее, в лифте, он снова и снова обводил их большим пальцем, а в морщинках в уголках его глаз читалась довольная улыбка. Он взял меня за руку и не отпускал — пока мы шли по лаборатории, по коридору, из здания, — до тех пор, пока я сама не высвободилась.
Удивительно, как за пятиминутную прогулку по кампусу десятки глаз успевают скользнуть в его сторону. Впрочем, Стэнфорд — альма-матер для множества олимпийцев, многие из которых возвращаются с медалями, так что Лукас здесь не уникален. «По сути, публичная фигура», — сказала Пен, и, возможно, она была права.
— Тебя это не напрягает? — спрашиваю я. Возбуждение понемногу спадает, но в коленях всё еще нет твердости.
— Что именно?
— Ну, знаешь… люди. Внимание.
Он смотрит на меня непонимающим взглядом. — Какое внимание и какие люди?
Смех сам собой рвется наружу. Я так и представляю, как рассказываю об этом Пен: «Он даже не замечает! Я же говорила — абсолютная невозмутимость!»
— Всё еще в порядке? — уточняет он. Я киваю.
Я чувствую себя использованной — в самом лучшем смысле. Но не так, как используют вещь, чтобы потом выбросить. Я чувствую себя ценной. Кем-то, кто способен дарить удовольствие, результатом энтузиазма и четко выполненных инструкций. И в этом, на самом деле, вся суть. Когда я выполняю команды, с моих плеч спадает любой груз. Наверняка есть много причин, почему людям нравится то же, что и мне, но для меня дело в этом. Тишина. Остановка вечной гонки. Осознание того, что на краткий миг кто-то другой взял меня на себя. Никаких решений, никакой ответственности.
Но когда это заканчивается, реальность просачивается обратно. Занятия. Тренировки. Проекты.
— Я работала над пулингом для нейросети, — говорю я Лукасу.
— Ты говорила про «max pooling», верно?
— Так сказал Зак.
— А. А ты что думаешь?
Я запинаюсь и прикусываю нижнюю губу. — Зак — аспирант. А я всего лишь студентка.
— Угу. И ты всё еще можешь быть с ним не согласна.
— Среднее значение подошло бы лучше.
Я кошусь на него. — А ты что думаешь?
— Я думаю, что ты разбираешься в этом лучше, чем я или Зак.
Мне не то чтобы необходимо, чтобы Лукас говорил мне, что я в чем-то хороша, особенно когда я и так это знаю, но всё равно приятно. Тихая теплота. Колени больше не дрожат, но внутри пустота. Наэлектризованная. — Обожаю это доверие.
— Сильнейший наркотик, — мы обмениваемся понимающими взглядами. — Я напишу скрипт для подготовки обучающей выборки для модели.
— Ты умеешь?
Он вскидывает бровь. — Сомневаешься в моих навыках кодинга?
— Нет-нет. Просто я бы предпочла сделать это сама.
— Почему?
— Ну, во-первых, я не знаю, на каких языках ты пишешь.
— И?
— Боюсь, ты скажешь что-нибудь вроде… MATLAB.
Он фыркает. — MATLAB.
— Твое возмущение меня успокаивает.
Я замечаю, как дергается уголок его губ, когда он направляет меня к повороту налево. Мы медленно движемся к окраине кампуса — может, там есть еще одна библиотека, о которой я не знаю? — Ладно, пиши свой скрипт.
— Какая щедрость. Как успехи с немецким, тролль?
Я сердито смотрю на его самодовольное лицо. — Так, во-первых: «тролль»? Это был удар ниже пояса.
— Но заслуженный. MATLAB…
— Ага. Дальше ты, наверное, спросишь меня про прыжки из передней стойки.
— Хм. А это какие?
Я замираю посреди тротуара.
— Что? — спрашивает он.
— Ты сейчас… ты серьезно не знаешь, что такое прыжок из передней стойки?
Он пожимает плечами. — Я их путаю.
— Но… Пен!
Он смотрит на меня так, будто я должна пояснить.
— Твоя бывшая — гений прыжков в воду!
Никакой реакции.
— Ты же можешь отличить группы прыжков?
— Ну, я заметил разницу между короткой пружинистой доской и высокой жесткой…
— Ты имеешь в виду вышку?
— Это так называется?
Я закрываю рот обеими руками, чтобы не дать стае гарпий вырваться из горла и наброситься на него. А потом понимаю, что он издевается надо мной. — Я тебя ненавижу.
Он улыбается и тянется ко мне, убирая прядь волос за ухо. Затем тянет меня за собой, чтобы мы продолжили путь. — Я и правда путаю группы прыжков. Не смог бы узнать этот твой прыжок, даже если бы увидел.
Неприемлемо. — Может, если бы ты знал, она бы тебя не…
Я обрываю себя на полуслове, лихорадочно соображая, как закончить фразу, не сыпля соль на рану.
Но Лукас уже ухмыляется. — Не бросила?
— Я не хотела… прости.
— Не извиняйся. Я мог бы выучить все прыжки из судейской книги по коэффициенту сложности, и это бы ничего не изменило.
— Ты уверен? Это попахивает «тревожным звоночком» — парню плевать на основы спорта его девушки. Может, она чувствовала себя заброшенной?
Он усмехается. — Взаимная поддержка была единственной вещью, с которой у нас не было проблем, Скарлетт.
Он продолжает уже серьезнее: — Мы с Пен сошлись, когда обоим нужно было что-то… кто-то за пределами наших дисциплин. То, что мы мало знали о спорте друг друга, было частью притяжения.
Наверное, в этом есть смысл. — Джош однажды сказал, что прыжки с кучей брызг красивее, потому что напоминают ему фонтаны, и судьи должны ставить за них больше баллов.
— Джош?
— Мой бывший.
Мы снова сворачиваем. Рука Лукаса задевает мою, его локоть касается моего плеча. — Тот самый, с которым ты экспериментировала?
— Единственный и неповторимый. — Я коротко смеюсь. — В прямом смысле «единственный».
— Он здесь?
— В Стэнфорде? Нет, он в университете Вашингтона, в Сент-Луисе.
— Ты оттуда родом?
— Моя мачеха оттуда.
Он кивает. — Вы расстались из-за расстояния?
За последние десять секунд Лукас задал больше вопросов, чем за всё время нашего знакомства. Может, проверяет, не сумасшедшая ли я. — Наоборот. Это он меня бросил.
Лукас хмурится. — Ты чего так смотришь?
Он не меняется в лице. — Ничего.
