Я думаю об этих оскверненных куклах, качающихся на ветвях срубленного мной клена, и содрогаюсь. И тут ко мне приходит осознание, которое переворачивает всю ситуацию с ног на голову.
Тетушки должны переехать ко мне на Манхэттен.
Здесь их ничего не держит, кроме Кью, которого, я уверена, можно было бы уговорить переехать с ними, если бы они этого захотели. Зачем оставаться там, где тебе явно не рады?
Даже если моя теория неверна и им не грозит ничего, кроме скуки на воскресной службе каждую неделю, зачем продолжать подвергать себя таким очевидным предрассудкам, страхам и подозрениям?
Ладно, все дело в гордости.
А еще у нас есть упрямство. Мы славимся им.
И немного дерзости. Нам не нравится, когда нами помыкают. Мы стоим на своем и сражаемся, даже когда разумнее сдаться.
Если у женщин из семьи Блэкторн и есть какая-то общая черта, то это точно не покорность.
Мы – изгои и нарушители спокойствия, недовольные и непонятые, гордые и дерзкие. Мы цепкие, как ежевика, и у нас столько же острых шипов, и если вы сожмете нас слишком сильно, капли вашей крови из проколов, которые мы сделаем, будут напоминать вам о том, что нужно быть осторожными.
Даже наши волосы неукротимы. Как и наши сердца. Как и наши тела. И если цена, которую мы платим за свое нестандартное поведение, – это презрение тех, кто ведет себя более возвышенно и менее порядочно, то так тому и быть.
Мы Блэкторны. Мы странные, мы дикие, и нам все равно, что вы об этом думаете.
Поддавшись порыву, я беру телефон и набираю Ронана. Он отвечает после первого гудка.
— Привет, Мэйвен. — Когда я не отвечаю достаточно быстро, он спрашивает: — Ты в порядке? Что случилось?
Он так хорош в обмане. Его голос действительно звучит обеспокоенным. Конечно, беспокоится, ведь он точно знает, как это повлияет на меня.
Я сглатываю, вдыхаю, выдыхаю и чувствую, как сильно и больно бьется мое сердце.
— Если я задам тебе вопрос, будешь ли ты честен со мной?
Ронан колеблется.
— Возможно. А может, и нет. Зависит от того, о чем ты спросишь.
— Хорошо. По крайней мере это честный ответ. Спасибо.
— Прежде чем ты спросишь меня о чем бы то ни было, у тебя проблемы?
Я думаю, что на это ответить.
— Полагаю, это зависит от того, что ты подразумеваешь под проблемами.
— Тебя арестовали?
— Нет.
— Ты пострадала?
— Нет.
— Тебя что, держит на мушке банда голых цирковых клоунов, которые требуют, чтобы ты отдала им свои удобные туфли и отвратительную одежду?
— Нет. Перестань пытаться меня рассмешить.
— Прости. Нет, это была ложь. Я не прошу прощения. Мне нравится твой смех. Он похож на солнечный свет.
Мы оба молчим, пока я не спрашиваю: — Что это было, черт возьми?
— Понятия не имею, — усмехается Ронан. — Мне это только что пришло в голову.
— Это было очень странно.
— Говорит очень странная женщина.
— Вообще-то, я поэтому и звоню.
— Потому что ты наконец-то поняла, какая ты странная?
— Нет, я всегда это знала. Чего я не понимаю, так это почему тебя тянуло к такой, как я. Я имею в виду, мы же полные противоположности.
Он понижает голос.
— Это из-за твоего бывшего, не так ли? Из-за того богатого, гениального ученого, с которым ты рассталась до того, как приехала сюда.
— Я не буду говорить о том, насколько странным было это предположение, и просто скажу «да». И, возможно, я соврала о том, что он богат, потому что знала, что это тебя разозлит. Я поступила неправильно. Прости.
Я ожидаю колкого ответа, но Ронан удивляет меня задумчивым молчанием.
— Спасибо. Я тоже кое-что утаил.
— Что именно?
— Я бы никогда не потащил тебя в суд, чтобы увидеться с Беа. Я бы не стал подвергать тебя такому испытанию. Я сказал это, потому что был зол и расстроен, и я, черт возьми, знаю, что ты лжешь мне о том, что она не моя дочь, и это сводит меня с ума. — Его голос становится тише. — Я хочу стать отцом, Мэйвен. Ее отцом.
Это была ложь или правда? С ним никогда не угадаешь. Каждое его слово вызывает подозрения. Мне нужно расслабиться перед этим разговором, поэтому я откидываюсь на кровать и смотрю в потолок.
— Это не признание вины, но поставь себя на мое место. Подумай об этом со всех сторон. О прошлом, настоящем, моей семье и твоей. Если бы ты был на моем месте, ты бы хотел, чтобы такой человек как ты был отцом твоего ребенка?
— Неважно, чего хотим мы оба. Важно то, что будет лучше для Беа.
— Дай мне секунду, чтобы глубоко вдохнуть и не накричать на тебя.
— Я знаю все причины, — говорит Ронан уже мягче, — по которым ты не хочешь, чтобы я вмешивался. Знаю, как я все портил вместо того, чтобы улучшить. Ты ничего мне не должна, и ты можешь подумать, что я ничего не могу предложить нашей дочери, но это не так.
— Например, что? Деньги? Нас они не интересуют.
— Серьезно? Неужели ученый-биолог так хорошо зарабатывает? Потому что, насколько я знаю, обучение в Лиге плюща стоит сотни тысяч долларов.
Я усмехаюсь.
— Не все хотят учиться в Гарварде, мистер Претенциозный.
— Я бы учредил для нее трастовый фонд. Беа могла бы поступить в любой колледж, какой захочет.
— Она достаточно умна, чтобы получить стипендию в любом месте, куда бы она ни поступила.
Разозлившись, Ронан резко отвечает: — Деньги – это не корень всех зол, как ты думаешь.
— Я не считаю их злом, я просто не думаю, что они являются чудодейственным лекарством от всего, чем их пытаются сделать. Посмотри на себя, например.
— А что я?
— У тебя такой большой современный дом. Дурацкая дорогая машина. Вся твоя одежда сшита из частей животных, находящихся под угрозой исчезновения. — Он вздыхает. Я не обращаю на него внимания. — У тебя больше денег, чем у кого-либо к востоку от Скалистых гор, но ты все равно несчастлив.
Его молчание отзывается эхом тысячи невысказанных слов.
— Прости, если я была груба. Я не хотела тебя обидеть.
— Я знаю. Ты права. Я не счастлив. Но это связано не с деньгами, а с тем, кто я есть.
Я хмурюсь.
— Что ты имеешь в виду?
Когда Ронан не отвечает, я начинаю терять терпение.
— Мы же честны друг с другом, помнишь?
— Я сказал, что попробую, в зависимости от того, о чем ты меня просишь.
— Почему ты так странно говоришь? Что случилось?
На другом конце провода слышится какой-то шорох, как будто он садится в кресло. Затем снова повисает напряженная тишина.
— Мне плохо, — очень тихо говорит Ронан.
У меня учащается пульс.
— Плохо? Насколько плохо? Что с тобой?
Его голос становится ровным.
— Мне не стоило ничего говорить.
— Ты умираешь?
— Не в данный момент.
Когда он усмехается, я испытываю облегчение, но в то же время злюсь.
— Это не смешно. Я хочу знать, что случилось.
У Ронана снова резко меняет настроение, и он сердито рычит: — Почему для тебя это так важно? Я думал, ты меня ненавидишь.
— Я снова снизила уровень до сильной неприязни. Пожалуйста, скажи мне, что происходит.
— Я скажу тебе, как только ты признаешь, что Беа – моя дочь.
Я вздыхаю.
— Это бессмысленно. Я же сказала тебе, что она не твоя. У тебя нет никаких доказательств обратному. Ты предлагаешь оплатить обучение чужой дочери в колледже без всякой на то причины.
— Если ты думаешь, что у меня нет причин, это не значит, что их нет.
— Боже мой. Ты что, хочешь, чтобы у меня подскочило давление?
— Только если тебя это заводит.
— Я сейчас повешу трубку.
— Когда ты снова приедешь ко мне домой, чтобы заняться сексом из ненависти?
— Никогда!
Игнорируя мой ответ, Ронан рычит: — Потому что я обязательно постелю на кровать чистое белье. Я не менял его с тех пор, как ты была здесь. Мне нравится, что оно пахнет тобой.
Я отключаюсь и лежу на кровати, пока мое дыхание не становится ровным, а сердцебиение – нормальным. Все это время я задаюсь вопросом, что с ним могло случиться и почему меня это волнует.
