Ладно. Последнее предложение требует доработки. Будь я мужественной, я бы была с Лукасом, верно? Будь я мужественной, я бы вернулась в Калифорнию и встретилась с Пен лицом к лицу.
На порыве я открываю пустой вордовский документ.
«Дорогая Пен, Я должна была быть более открытой в своих чувствах к Лукасу, и за это я прошу прощения. Но ты тоже облажалась. Я понимаю, что тебе больно, но, возможно, тебе не стоило устраивать сцену и красть мой момент с золотой медалью, особенно после того, что случилось со мной на прошлых финалах. Возможно, то, что ты сказала о нашей с Лукасом связи через секс, было оскорбительным. Возможно, тебе не стоило обращаться с нами как с заводными игрушками. Возможно, ты не имеешь права заставлять нас целоваться, а потом разлучать. Возможно, ты не можешь быть центром вселенной для каждого. Возможно, я хочу, чтобы центром моей вселенной был Лукас».
Я не отправляю его. Однако я перевариваю это весь следующий день, пока в середине стойки на руках мои чувства наконец не раскладываются по полочкам. Гнев и разочарование в отношении Пен и того, как она поступила. И в отношении Лукаса...
В раздевалке я открываю его номер, чтобы... не знаю. Позвонить. Написать. Отправить мем-эмодзи «Я облажалась». И тут я вижу локацию под его именем. — Черт, — шепчу я.
Почти сразу во мне вспыхивает идея. Я звоню Барб. — Да?
— Первый вопрос: будет нормально, если я возьму перерыв в стажировке?
— М-м... конечно? Ты уже сделала гораздо больше, чем должна была, так что не думаю, что Макайла будет жаловаться. К тому же, ты же «непо-бейби».
— Я предпочитаю термин «наследница династии». Второй вопрос: можно занять денег?
— Занять? В смысле, ты их потом вернешь?
— Скорее всего, нет.
— Хм, я хочу сказать «да», но чувствую, что мудрым решением будет сначала спросить: сколько денег?
— Не уверена. Достаточно, чтобы улететь в Швецию.
Звук, который она издает, настолько триумфальный, что мне приходится отвести телефон от уха. — Скарлетт, детка, наконец-то. Mi bank account es su bank account. В пределах разумного.
Я выхожу из клуба, гугля авиабилеты без всякого разума (прости, Барб), пытаясь понять, как скоро я смогу вылететь, если сначала заскочу домой за паспортом и парой чистого белья, когда кто-то останавливает меня, положив руку на плечо.
— Ванди?
Я поднимаю взгляд и вижу Пенелопу Росс.
ГЛАВА 66
— Я знаю, что ты мне ничего не должна, — говорит она мне в ту самую секунду, как мы садимся рядом в парке напротив клуба. Ни одна скамейка не была достаточно очищена от птичьего помета, чтобы соответствовать нашим высоким стандартам, так что мы вознесли короткую молитву о пределе прочности цепей и устроились на качелях. Совсем как прошлым летом в саду у тренера Симы, где всё и началось. Пен низко опустила голову, внимательно изучая бороздку, которую её ботинок прочертил в песке. — Марьям сказала, что тебя нет в Калифорнии. А я вспомнила, что ты всё еще делишься со мной геолокацией, и... — Она пожимает плечами. — Я могла бы позвонить. Но решила, что поведение, столь ужасающее, как мое, заслуживает грандиозного жеста.
Я считаю себя добрым человеком, но у меня нет ни малейшего желания это отрицать.
— Тебе не обязательно принимать извинения. Я просто хотела посмотреть тебе в глаза, когда буду говорить... — Она, кажется, осознает, что на самом деле не смотрит мне в глаза, и поднимает голову. — Прости, Ванди. Я облажалась по-крупному. И мне нет оправданий.
Я изучаю её знакомое, любимое лицо. Она выглядит усталой. Измученной. В серости этого пасмурного дня её волосы кажутся тусклее, чем обычно. — Я никогда не пыталась ничего у тебя забрать.
— Боже... я знаю. — Её лицо искажается, будто само воспоминание о своих словах причиняет ей боль. — Я знаю, Ванди. Я знаю тебя. И даже если бы ты пыталась — ни Люк, ни титул NCAA не были моими. То, что я наговорила... я была не в себе. Я могла бы рассказать тебе, в каком состоянии я была, но я не хочу, чтобы ты подумала, будто я пытаюсь найти оправдания своему поведению...
— Расскажи. Потому что я пыталась понять, что я сделала такого, чтобы заслужить подобное отношение, и...
— Ничего. — Она тянется, чтобы взять меня за руку, и отводит взгляд, когда я инстинктивно отстраняюсь. — Я знала, что вы с Луком встречаетесь, но... годами мне приходилось вытягивать из него личную информацию чуть ли не ломом, а ты не из тех, кто стал бы хвастаться. Я думала, ваши отношения останутся чисто сексуальными и никогда не перерастут в нечто большее. И, честно говоря, пока я встречалась с Тео, я почти не думала о вас двоих, что... не совсем поведение влюбленного человека. — Она потирает лоб ладонью. — Мы с тобой так сблизились, я не могла поверить, как мне повезло. Когда ты выиграла национальное первенство, я была искренне рада. Но потом ты поехала в Амстердам, и Карисса сделала ваши с Люком фото и прислала их мне.
— Карисса?
— Видимо, она сохранила мой номер за все эти годы.
— Господи.
— Уверена, она всё это время планировала использовать его во зло. Она думала, что поймала Люка на измене с моей подругой, и прислала целую гребаную фотосессию, где вы играете в туристов. Мы с ним... мы оба поняли еще много лет назад, что у нас мало общего. Он оставался со мной из благодарности, потому что я помогла ему пережить потерю матери. А я... я не признавалась себе в этом до прошлой недели, но я оставалась с ним, потому что статус «девушки Лукаса Блюмквиста» ощущался как огромный средний палец всем хулиганам, которые травили меня в старшей школе. — Она качает головой, будто ей стыдно за это. — Поэтому, когда Карисса прислала фото, я сказала себе, что мне плевать. Но то, как он смотрел на тебя... Я не думаю, что он когда-либо хотел чего-то или кого-то так сильно, как хочет тебя. И это задело меня, ведь я была с ним годы. А потом Тео всё разорвал, этот ложный допинг-тест... Я поняла, насколько я одинока. Вы с Лукасом так меня поддерживали, но когда я жила у него, он каждую ночь спал на диване, и я видела: всё, чего он хочет — это быть рядом с тобой. Он оживлялся в разговоре только тогда, когда упоминали тебя. Он провожал меня на тренировку только для того, чтобы найти укромное место и смотреть, как ты прыгаешь. Между нами никогда такого не было. Я начала сомневаться во всей своей гребаной жизни. А потом... на NCAA я была фавориткой, но выиграла ты. И Лукас праздновал с тобой, выглядя таким влюбленным.
— Мне было больно, и мне нужен был злодей в моей истории. Но потом голова прояснилась. Тебя не было рядом, чтобы я могла извиниться, поэтому я начала с Лукаса, и... он разложил всё по фактам. Всё то, что я и так должна была знать о нем, о себе, о нас, он упаковал так, чтобы я увидела ясно. Как мало нас связывало. Мы были ближе всего в шестнадцать — не когда он переехал в США, не сейчас, когда мы взрослые. Когда мы были детьми. Меня никогда даже не заботили его мечты... мы были созависимыми друзьями, но наши романтические отношения давно умерли, даже если мы годами играли в «Уикенд у Берни». Лукас был надежным, я знала, что всегда могу на него опереться. Он был... — Она смеется. — Он был моим матом для приземления. И когда я увидела, как он целует тебя, я почувствовала, что ты вырываешь этот мат у меня из-под ног. И это ударило в пять раз больнее, потому что это была ты, а у меня никогда не было такой подруги, как ты.
Я фыркаю. — Пен, у тебя столько друзей. Тебя все любят.
— И они классные. Но с тобой... всё всегда было так легко. Ты никогда не судила меня, я чувствовала себя принятой. И когда я поняла, что теряю и Люка, и тебя, я сорвалась. Я повела себя так, будто Люк — это сэндвич, который украла чайка, и...
— Ты хочешь сказать, что чайка — это я?
— Думаю, да.
Я борюсь с улыбкой. — Вау. Спасибо.
— Это лучше, чем то, кто я.
— И кто же ты?
