— Хватит, Пен. — Рука Лукаса сильнее сжимает мое плечо. — Она твоя подруга, и ты делаешь больно вам обеим.
— Она была моей подругой, и... — Она тычет в Лукаса дрожащим пальцем. — Я запрещаю тебе влюбляться в неё.
— Пен. Я уже влюбился.
— Да неужели? — Она горько смеется. — Ванди, видимо, не получила уведомление, потому что она выглядит чертовски шокированной этой новостью.
Лукас не смотрит на меня, но я вижу, как ходит его кадык, когда он сглатывает. — Она еще не была готова это услышать. И это не твое дело.
— Как это может быть не моим делом? Ты мой парень, а она — моя лучшая подруга!
Внезапно для меня это становится чересчур. — Мне нужно, чтобы мы все взяли паузу и... — Я вытираю щеки ладонями. — Пен, ты... мне жаль, но ты несправедлива. А Лукас, я...
Я разворачиваюсь и ускользаю в сторону раздевалок. Но когда я сворачиваю за угол, Лукас уже догоняет меня. Он преграждает путь, берет мое лицо в ладони.
— Скарлетт. Не надо.
— Я... — Мы стоим на том же самом месте, где я застала их спор в сентябре. Жестокая шутка, вот что это такое. — Я не могу идти на церемонию награждения.
— К черту церемонию. Я здесь. Останься со мной.
Я качаю головой. Слезы разлетаются в стороны. — Я должна была сказать Пен о нас. В ту секунду, когда всё начало меняться, я должна была...
— Скарлетт, ты сама сказала. Пен ведет себя иррационально. Ей нужно, блять, переступить через это.
— Но я не была правдива. Сэм говорила — я должна была быть честной. Я не была, и теперь она несчастна. Я сделала это с ней... и с тобой...
— Со мной? — Он усмехается. — Что ты со мной сделала? Ты сделала меня счастливее, чем я когда-либо был, Скарлетт, вот и всё. — Он приподнимает мое лицо, пока наши лбы не соприкасаются. — У Пен не разбито сердце. Она не влюблена. Это просто собственничество. Она огрызается, потому что потеряла две любимые игрушки, и хочет, чтобы кому-то было так же больно, как ей. А я... я месяцами пытался сказать тебе, что чувствую. Я знаю, что тебе трудно это слышать, я знаю, что тебе такие вещи даются нелегко, но теперь всё сказано. Тебе больше не нужно этого бояться. Я люблю тебя. Я влюблен в тебя. И ты влюблена в меня. Мы можем это сказать.
— Лукас.
— Я люблю тебя уже так долго. И я не перестану. Я это знаю.
— Лукас...
— Для меня это — всё. — Он целует меня в щеку. — Помнишь осень? Когда я вел себя как полный козел, пытаясь доказать себе, что могу существовать без тебя? Я не могу, Скарлетт. Я не могу быть без тебя. И впервые в жизни мне плевать. Я думаю о тебе постоянно, я хочу строить планы, говорить о будущем, и я, блять, счастлив от этого...
— Стоп.
Это слово. Наше слово. То самое, которое я никогда не использовала. И Лукас узнает его, потому что мгновенно выпрямляется.
Спустя мгновение он даже находит в себе силы отпустить меня.
— Ты сказал, что если я скажу «стоп», ты остановишься. И я прошу тебя остановиться сейчас. Я... это слишком. Это моя лучшая подруга. И моя команда. А ты мой... — Слова умирают в горле. Я не могу даже помыслить их. — Я прошу тебя дать мне минуту, чтобы во всем разобраться. Ладно?
Я смотрю, как он долго-долго изучает меня. Его потребность уважать мои границы борется с его нуждой во мне. Решимость в его глазах не может скрыть боль. Его сердце, возможно, треснуло так же сильно, как и мое.
— Ты ведь знаешь это, да? — спрашивает он.
— Что?
— С самого начала вся власть была у тебя. С самого начала я был у тебя на ладони.
Была, думаю я. И определенно есть сейчас. — Да.
Он улыбается, но улыбка не достигает глаз. — Главное, чтобы ты это осознавала, Скарлетт.
Мне даже не приходится убегать от него, потому что уходит он сам. Он целует меня в лоб и поворачивается, а я смотрю ему в след, пока он не превращается в размытую фигуру, искаженную моими слезами.
ГЛАВА 65
Я не трусиха. Или, может быть, всё-таки трусиха? Неужели?
— Я не говорю, что ты трусиха. Или нет, — рассуждает Барб, поглощая макароны с сыром, которые я приготовила с нуля, как самая неблагодарная женщина на свете. — Как учил нас Людвиг: некоторые вопросы не нужно решать, их нужно растворять.
— Не помню, чтобы я встречала кого-то по имени Людвиг.
— Витгенштейн. Знаменитый австрийский философ.
Я вздыхаю. — Я знала, что в твоей голове место занимают не только кости.
— Возможно, афоризмы. — Она облизывает ложку. — Суть в том, что Людвиг не хотел бы, чтобы ты продолжала мучиться вопросом, правильно ли ты поступила, покинув Калифорнию. Тебе нужно просто растворить проблему и принять тот факт, что ты сделала то, что было необходимо для твоего душевного спокойствия.
— Ты уверена, что Людвиг хотел бы именно этого?
— Конечно. Он лично мне сказал. Он всегда так сильно пекся о твоем благополучии.
— Пекся, правда?
— К тому же, ты проходишь стажировку у Макайлы здесь, в Сент-Луисе.
Верно, технически. Я просто не планировала сваливать из Калифорнии на следующий же день после NCAA. На неоправданно дорогом рейсе. Не попрощавшись ни с кем. Оставив недоеденные продукты в холодильнике.
Я дома уже почти десять дней, и половина этого срока ушла на то, чтобы объяснить Барб, почему я возникла на её пороге без всякого предупреждения. Остальное время я пыталась разобраться в своих чувствах.
— Ты всегда была тугодумом в таких вещах, — говорит Барб сейчас над тарелкой макарон, для которых я купила дорогущий пекорино. На её деньги. — Но не торопись. Не то чтобы тебя ждал какой-то статный шведский парень, зачисленный в медшколу Стэнфорда.
— Мои чувства к Лукасу — не в этом проблема.
— В чем же тогда?
Правда. В чем проблема? — Как ты думаешь... может ли у отношений, которые начались так сумбурно, с таким количеством препятствий и причинили боль другим людям, быть счастливое будущее?
Барб улыбается: — Я думаю, что во всех отношениях одно и то же.
— То есть?
— Ты не узнаешь, пока не попробуешь.
Несколько дней назад я начала получать первые робкие сообщения от девчонок по команде.
«Ты в порядке?»(Белла).
«Если тебе нужно выговориться, знай, что я рядом» (Бри).
«Слушай, то, что я наговорила — это было ужасно. У меня не было фактов, вообще никаких, но я всё равно решила открыть рот. Прости» (Виктория).
Не говоря уже о постоянной переписке с тренером Симой.
«Мой кардиолог посоветовал мне не ввязываться в драмы, и я знаю, что сезон окончен и я не имею права требовать твоего времени. Тем не менее, я высылаю тебе фото, где я получаю твою золотую медаль. Пожалуйста, забери её при первой возможности. Я горжусь тобой. Вещи из твоего шкафчика теперь в коробке в моем кабинете. P.S. Стэнфорд занял второе место».
И ещё:
«Я понимаю, что сейчас для тебя деликатное время, но я не могу не подчеркнуть важность регистрации на отборочные к Олимпиаде. Ты уже прошла квалификацию. Это нужно сделать как можно скорее».
И:
«Надеюсь, ты взяла (заслуженный) перерыв, но лучше бы тебе уже начать тренироваться снова».
Ему повезло, потому что я тренируюсь — хотя это мало связано с отбором, и полностью связано с тем, что бассейн снова стал моим местом силы. Я провожу долгие дни на стажировке в больнице, а потом иду в свой школьный клуб, где тренируюсь в основном одна. Никаких целей, просто вайб.
— Это действительно невероятно, как сильно ты прибавила, — говорит мне тренер Кумар. — Отличная работа во всех смыслах.
И всё же, пока идут дни и я даю себе время подумать, я не уверена, что это правда. За прошлый год я стала лучше как прыгунья, безусловно. Но как насчет всего остального?
«Травма, едва не завершившая мою карьеру, о которой я рассказала, — пишу я в миллионном черновике эссе для медшколы, — сыграла большую роль в моем решении стать хирургом-ортопедом, но не большую, чем моя мачеха. Она — самая влиятельная фигура в моей жизни, человек, который спас меня из абьюзивной ситуации, когда было бы гораздо проще спасти только себя. Благодаря ей я знаю, что такое мужество, и...»
