прихожу к правильному выводу. Бьюсь с тьмой, которая пытается меня в такие моменты поглотить. Знаю правильный ответ. Но потом вспоминаю, что сделала и сказала именно я, и всё разрушается. Вся выстроенная цепочка просто уничтожается одной фразой, сказанной мной в машине.
Сейчас я представляю другую ситуацию. Переворачиваю сознание, чтобы оказаться в другом месте. Я не могу и не хочу представлять на улице Елизавету Андреевну. Там иду я. Не просившая высадить меня после ссоры с мужем. Не разгуливающая в поисках приключений в короткой юбке. Я возвращаюсь домой и попадаю в руки этого ублюдка.
Страх внезапно сковывает и поглощает. Но меня выводит из паники голос психолога, и я возвращаюсь в кабинет.
– Ты в порядке? – спрашивает она, смотря на меня всё так же обеспокоенно и в то же время мягко.
– Ваша вина здесь ни при чём. Это он виноват.
По щекам скатываются слёзы.
– Это он…
– Именно, Василиса. Я бы могла предоставить тебе множество материала на эту тему. Но скажу своими словами. Ты не виновата в том, что с тобой произошло. Скажи ты хоть тысячу раз противоположное. Сколько не переигрывай ситуацию – итог не поменяется, понимаешь?
Крепко стискивая колени, я прижимаю их ближе к груди, и чувствую, что в животе словно что-то шевелится. Словно бьётся.
– Ах… – вскрикнув, я быстро подскакиваю на ноги и опускаю голову к животу.
– В чём дело? Что случилось?
Елизавета Андреевна тоже поднимается на ноги и смотрит на меня в недоумении.
– Я… я почувствовала… Клянусь, внутри меня что-то зашевелилось. Ударило изнутри.
Её рот приоткрывается, а глаза скользят вниз. И пока мы молчим, я ощущаю каждый удар сердца словно маленькое землетрясение заживающей души.
***
После первого толчка в моем животе прошло два дня, прежде чем это случилось во второй и третий раз. Мы снова решили воспользоваться услугами конфиденциального УЗИ, но с матерью говорила не я. У меня не было желания и сил вынести эти обсуждения. Тогда я узнала, что внутри меня растет ребенок.
Порождение грязи и боли. Результат жестокого насилия. Ребенок, которого быть не должно, уже семнадцать недель рос и развивался согласно сроку.
Мне всего двадцать пять лет, а я уже не вижу для себя никакого будущего. Я проживаю день и просто жду другой, ничего не планирую, ни на что не надеясь. Девушка, у которой горели глаза, глядя на этот мир, проклинает свое существование. Почему со мной это происходит? Почему это происходит с другими женщинами в этом извращенном и убогом мире?
После УЗИ я возвращалась в клинику, которая была для меня убежищем, пешком. Со мной была медсестра, разумеется, так как я не имела понятия, куда мне двигаться. И пока я заставляла работать мышцы ног, а легкие гореть от быстрой ходьбы, я задавалась вопросом, что мне делать теперь.
Что. Мне. Делать?
Я почти смирилась с мыслью, делая аборт три месяца назад, что убиваю ребенка. Я не хотела этого младенца, имела право избавиться, но внутри все изнывало от этого ужасного выбора. Теперь же этот ребенок имел руки, ноги, голову и был размером с авокадо. Господи, он даже начал шевелиться, потому что был живым. Он шевелился редко, но я чувствовала это и каждый раз просила прекратить.
Мне казалось, что я справляюсь с кошмарами, страхами и морально становлюсь сильней. Теперь же… все откатилось назад. Снова один шаг вперед и разом десять назад.
Как же такое стало возможным вообще? Бабушка сказала, что ребенка нет. Его не должно было быть. Наверное, поэтому они с мамой решили приехать вместе в пятницу, до которой оставалось два дня. Стоило во всем разобраться. С этим я была согласна. Но это не решало моей проблемы.
В палату постучали. Вошла Татьяна и дала лекарства, которые я принимала после обеда. Затем оставила меня одну, отметив, что выпало много снега и было бы неплохо прогуляться.
Я не хотела гулять, с кем-либо говорить или выходить отсюда.
Мне нужна была тишина. Но я ощущала себя свихнувшейся. Голова кружилась от потока постоянных мыслей. Они были такими беспорядочными, что я была готова засунуть голову в самый большой сугроб.
Уже был декабрь. А декабрь на Алтае почти очарователен. Я бы хотела им восхищаться. Но у меня даже не получалось выдавить из себя улыбку или держать полностью открытыми глаза. Я снова начала ощущать усталость.
Крохотный удар изнутри заставил замереть и забыть обо всем, что я думала ранее. Забыть и выстроить стену из гнева.
– Ты не имеешь права шевелиться, – услышала я свой рокочущий голос. – Поэтому прекрати искать моего внимания.
Мои слова исходили из самой души. Я почти умоляла этого ребенка прекратить сводить меня с ума. Но он меня не слышал и не понимал, снова напоминая о себе. Заставляя думать о том, почему он выжил в итоге. Почему он сделал это?
В дверь коротко постучали. Не оборачиваясь, я позволила войти, и щелчок замка дал понять, что незваный гость уже внутри.
– Здравствуй, Василиса, – голос моего психолога прозвучал тепло, и я расслабила плечи.
– Здравствуйте.
Она не шелохнулась. Я тоже.
– Сегодня не назначен сеанс.
– Знаю. Хотела узнать, как ты себя чувствуешь? В последнюю встречу все закончилось тревожно.
– Это… – я горько усмехнулась. – Это слово «тревожно» очень позитивное для того, что случилось в нашу последнюю встречу с вами, Елизавета Андреевна. И я чувствую себя ужасно. А он бьется изнутри, заставляя все больше думать о нем. Я злюсь. И я плачу. Потому что… потому что это уже не сгусток клеток. Этот выбор другой.
Мои плечи затряслись от очередной порции слез.
– Я ненавижу этого ребенка за его происхождение. Но мне его жаль, потому что в этом мире для других людей это просто ребенок, который ни в чем не виноват.
Она наконец сошла со своего места у двери и через пару мгновений поднесла стакан воды.
– Держи.
Осушив его, я поставила стакан на широкий подоконник и села у окна в кресло, которое любила все эти месяцы использовать для длинных вечеров. Окна в клинике больше стандартного, поэтому каждый раз чувствуешь единение с миром за стеклом.
– Почему это продолжает меня ломать? Почему, когда я думаю, что иду прямо вперед, меня откидывает назад?
Я посмотрела на женщину, которая наблюдала за мной и, наверное, впервые ничего не записывала в свой блокнот.
– Потому что у многих вещей есть последствия, Василиса. Многие двери такие тяжелые, что их приходится закрывать очень долго, ища силы для нового рывка, сдвигая
