Кучеренко посмотрел на Крестовского с жалостью. Тот отвернулся.
– Так что ты дальше делать собираешься?
– Дальше – по списку. Помнишь шофера своего? Серегу Котова?
– При чем здесь он?
– Да не он. А вот жена его… Это она ухаживала за Верой Александровной!
– Галина? Она его жена?
– Гражданская. Вот к ней я и наведаюсь.
– Зачем? Не знает она ничего. Мать же не могла ей ничего рассказать – она и сама ничего не знала, да и не в себе была. Но дело твое – проверяй.
«Нет, знала, Крест! Это ты об этом не догадываешься…» Сколько лет Кучеренко хранил в себе эту тайну!
– А что там с этим щенком, Короткий?
– С Севкой? А! Забудь, не твой вопрос! – Кучеренко неопределенно взмахнул рукой. Этой проблемы для него уже не было.
Глава 19
Как быстро он пришел. Кажется, только закрыл за собой калитку – а вот уже стоит возле ее дома. Мнется, как подросток перед первым свиданием. Вишняков навесил на лицо улыбку и ступил на скрипнувшую под его весом ступеньку. Краем глаза ухватил колыхнувшуюся занавеску. Еще потоптался на крыльце, вздыхая и томясь неведомо от чего. Он готов не был. Слишком короткий путь от его дома – до ее. Придумать, с чего начать разговор, не успел. «Бог в помощь», – пожелал он себе и постучался. Никакого ответа. И где она? А занавеска? Ведь трепыхнулась или у него глюк?
Елена по ту сторону двери стояла ни жива ни мертва.
«Не хочет пускать! – дошло наконец до него. – Вот это да! И что делать? Ломиться, пока не откроет? Или уйти? Нет уж, дудки, Елена Ивановна! Я уже здесь!» С досады он саданул ладонью по двери. Потом дернул ручку. С недоумением глядя, как открывается дверь, совсем даже не запертая, чертыхнулся. Морщась от боли в ладони, все-таки сильно саданул, он шагнул в полутемные сени и тут же дальше – в дом. Всего два шага – раз и два. Что-то теплое коснулось его груди. От яркого света он на секунду зажмурился, на ощупь, как слепой, схватил это теплое и прижал к своим губам. Руки, пахнущие молоком и еще чем-то сладковато-сдобным. Веки тяжело опустились, давая блаженное неведение, возможность узнать так, не глядя, свое, родное, только тебе предназначенное. Уже без сомнений и страхов. Почти мертвыми от напряжения губами он ткнулся в ее щеку, неудовлетворенный, отмирая, попытался уловить ее дыхание. Поймал, впился губами, уже горячими и смелыми, в ее мягкий рот, готовый то ли крикнуть, то ли застонать. Получился вздох. Шумный, прерванный его поцелуем, просящий и стыдливый. Он почувствовал ее стыд. Испугался, что оттолкнет, не поняв, что нет ничего постыдного, наглого. Прижал крепче, чтобы не шелохнулась даже, немного боясь причинить ей боль, а потому отвлекая ее от этой боли губами, которые, казалось, сами, отдельно от него знали, что им делать. Они дышали вместе, выныривая на поверхность и жадно хватая воздух. Вместе проваливались в очередной поцелуй, и ни одному не удавалось сказать ни словечка. Он торопился, жадничал, руками ощупывая ее плечи, бедра, губами изучая лицо, шею и ямочку над ключицами. Она притягивала его неимоверно. Уткнувшись в эту ямочку, он терялся, слабело разгоряченное тело и хотелось всего и поскорее. Кто-то свыше подсказывал не спешить, но он все чаще дотрагивался до этой ямочки, а потом, осмелев, опустился ниже и замер. Никогда не было так боязно сладко. И тут же пришло понимание, почему не надо торопиться. Дальше не должно быть на бегу, вот так, на пороге комнаты, залитой ярким солнцем. Дальше нужно не спешить, нужен вечер, а потом ночь, а потом утро! А иначе это теряет смысл, получается банальный половой акт, торопливый и бестолковый. Он так не хотел. То есть он хотел, до черноты в глазах от одной только этой мысли. Но не так.
Елена почувствовала, как он остановился. Почувствовала и поняла. Только по-своему, стыдясь внезапного своего порыва, до красноты в и так уже пылающем лице, до запнувшегося вдруг дыхания. И отодвинулась. Набравшись силы, упершись в могучую грудь и вытянув вперед руки. Отвернулась, чтобы он не догадался, как ей вдруг стало больно. Она никогда не брала чужого! А он был чужим. Лучше бы она не знала его жену, не видела никогда. Тогда может быть… Нет! И тогда бы не могло. Хотя сейчас вдвойне тяжело. Ей очень нравилась Анна. Елена вспомнила ее заплаканное лицо, сцепленные до боли руки, горячие слова, и ее охватил стыд.
– Петр Павлович…
Он посмотрел на нее с испугом.
– Лена…
– Только не надо ничего говорить, хорошо?
– Да как же так? – глянул растерянно. Ведь только что! Не может быть, чтобы вот так просто!
– Все получилось случайно! – Она говорила убедительно, глядя ему в глаза. Только он сразу разгадал в них смертельную тоску, спрятанную неумело, неопытно. И рассердился. Да что же за детский сад!
– Лена, не обманывай меня. Вот именно сейчас мне не лги. Так, как ты сейчас пытаешься придумать, не бывает. Ты хочешь беды?
– У нас и так беда, Петя! У тебя беда, у Анны и у меня. Одна на всех!
– Анна здесь ни при чем! И ты ей нравишься, переживает она за тебя, сама видишь.
– Вот именно! А я…
– Да что ты? Она взрослый человек, сама разберется, как ей к этому относиться!
– А ты жесток!
– Я?! – Он вдруг догадался. И рассмеялся. Болван! Ну конечно! Сам же об этом недавно подумал! «Моя родная, какая же она… Я люблю ее! Уже за одно то, как она может болеть за других, люблю!» – вздохнул облегченно.
– Я люблю тебя, – сказал на выдохе. Шагнул, чтобы обнять. Она молча сделала шаг назад. В глазах стояли обидные слезы. Как у маленькой девочки, которая никак не может понять, почему взрослые над ней смеются. Понимает, что необидно, любя, но смеются же! И она только и может сказать: «Не смеись!» – картавя и давясь слезами. И глядя на взрослых с надеждой: «А вдруг вы меня еще любите?»?
Вишняков прижал ее к стенке. «Я не дам ей шанса сбежать. Я сейчас ей все объясню!» – он думал так, держа ее в тисках своих рук, заглядывая в лицо, ловя губами скатывающиеся по щекам слезинки. Она была растерянной, потерявшейся, а он чувствовал себя таким уверенным! Он знал, чего не знала она! Сейчас он ей скажет и будет смотреть, как в глазах заплещется радость. Нет, сначала недоверие, испуг, а потом облегчение и радость! И они будут смеяться вместе. А потом…
Он успел заметить испуг в ее глазах прежде, чем кто-то оторвал его от нее и отшвырнул в сторону. От неожиданности он осел на пол, больно подвернув под себя ногу.
– Елена, с вами все в порядке? – Махотин, все еще злой от увиденного, тянул ее за руку к стулу.
– Вы зачем? – Елена непонимающе перевела взгляд с сидящего на полу Вишнякова на Махотина.
– Он вам ничего не сделал?
– Да что сделал-то?
– Так я что, зря его?
– Конечно, зря! – Вишняков поднялся с пола и двинулся к Махотину. В тот момент, когда тот повернулся, его кулак уже летел навстречу его лицу. Удар был мощным. Махотин, не удержавшись, припал спиной к стене.
– Ты, козел, у тебя жена дома! А ты тут! Я тебе за Анну! – Махотин потрогал разбитую губу.
– Так ты из-за Анны? То-то я вчера заметил… – До Вишнякова, что называется, дошло! Защитничек чертов! Глаз на Анну положил, оказывается! – Стоп! – Вишняков решил, что на сегодня хватит уже… эмоций! – Анна мне не жена. Она моя приемная дочь. Дочь погибшей подруги моей первой жены Светланы. Все понятно?
Он смотрел только на Елену. Все именно так – недоверие, испуг, облегчение и радость! Он смотрел на ее раскрасневшееся лицо, на веселый ужас – вспомнила все! – на глаза, подернутые влагой – слезы еще не высохли, – и не видел никого вокруг. Он бы так и смотрел, но вдруг она побледнела и, оттолкнув его, бросилась к двери. Вишняков обернулся. В комнату, опираясь на плечо участкового и поддерживаемый с другой стороны хорошенькой девчушкой, входил Мишка. Санек, протиснувшись под рукой брата, кинулся к матери.
– Это мы с Аленой нашли его, мам! Он знаешь где был? За болотом, в старой избе! В подполе! Там его фигура держала! – Санек трещал без умолку.
