Семен Лукич достал из кармана сложенный вчетверо листок. Расправил его перед стариком.
– Посмотри, батя. Я тут нарисовал, кто есть кто, – ткнул он пальцем в рисунок.
Старик достал из кармана рубашки очки и пристроил их на кончик носа.
– Вот смотри. Это – Челышевы-старшие. У них двое детей – Мирон и Надежда. Так? Это – Крестовские, наши, рождественские. У них две дочери – Анфиса и Вера, постарше. Дед мой рассказывал, что у них до Веры еще были два сына, но умерли маленькими. Теперь Мирон женился на Анфисе. Их сын утонул. Позже родилась Любава, которую воспитала сестра Мирона Надежда у вас в Кротовке. Тогда скажи, а где сестра Анфисы? Вера?
– Не знаю. Приехали они в Кротовку без нее, точно. Должно быть, осталась в Рождественке? Хотя дом-то их продали Ваське Тихонову. Тогда где ж она? И Надежда об ней никогда не упоминала.
– Вот-вот. Вера исчезла. Факт, что фигура на кладбище, которая нашего Мишку по голове приложила, имеет какое-то отношение либо к Челышевым, либо, и скорее всего, к Крестовским. Это не может быть пропавшая Вера, той, видно, уж и в живых-то нет. А если это ее ребенок? Сын, которому она рассказала о ценностях, на кладбище спрятанных?
– Да какие такие ценности? Жили Мирон с Анфисой как все, работали. И Надежда учительствовала. Вот, леший, вспомнил! – Иван Савельич хлопнул себя ладонью по лбу. – Тогда, на пожаре, Надежда совсем ополоумела. Все пыталась в одиночку с огнем справиться. Мы-то понимали, что бесполезно: вспыхнуло все сразу и сильно, и сараи, и дом, и коровник. А она все металась посреди огня, кричала… А потом прокляла всех.
– Что сделала?
– У нее крест был большой. Весь в каменьях, может, и золотой даже. Вот им она и прокляла этих сектантов. А може, и еще кого. Того, кого виновником считала. Сектанты-то тут же разошлись, испугались. И, правда, жутко даже мне стало. Когда пожарный расчет прибыл, одни головешки по двору лежали. Потом ее, Любаву, вытащили. Жуть! – Старик сокрушенно покачал головой.
– И дорогой крест, как думаешь?
– Если золотой, то конечно. Я ж его прежде не видал! Не показывала его никогда Надежда, ни до, ни после пожара.
– Значит, ребенка не она спасла! – задумчиво произнес Семен Лукич.
– Нет, точно нет. Мы б знали. Может, душегубец сам пожалел дите?
– Скажешь тоже!
– А что? Любаву пожгли, а дочку пожалели. А потом Борису подкинули, он-то отец родной, не откажется. Ты видел девку-то? Красивая?
– Не видел. Борис с младшей приехал. Лет шестнадцать ей. Шустрая, но так, ничего особенного.
– Да так и Борька того, ничего особенного! Это Любава была – загляденье. А уж добрая, ласковая! И у кого рука поднялась? Сема, а ты ж по молодости все могилы обшарил, нет?
– Да, было дело. Ничего не нашел. А Мишка Тихонов, сын того Василия, о котором ты только что рассказывал, догадался, как тайник открывается.
– И что там?
– Не успел он разглядеть. По башке получил. Говорит, вроде блеснуло что-то. Я думаю, может, просто искры из глаз посыпались?
– Так у Васьки сын!
– И не один. Еще Санек, одиннадцатый год пошел. А Елена уж несколько лет как вдовствует.
– Это знаю я, что Василий умер. Они с отцом-то его в один год ушли! Один вот я никак на тот свет не отправлюсь… – Старик призадумался.
– Батя, ко мне не хочешь ли перебраться? Не стеснишь!
– Нет уж. Полька вон в город зовет, квартиру купили. В кредит. Говорит, продавай дом, участок, за квартиру расплатимся. А я – нет. Какой из меня городской? Задохнусь там, в асфальте! Ты наезжай ко мне иногда, а то вокруг одни бабки старые, поговорить не с кем!
– Спасибо, батя.
– И Борьку вези. Посмотрю, что из него стало. Женился, говоришь? А как убивался по Любаве, смотреть больно было! И женился?! Да… – Иван Савельич пошел по дорожке к калитке.
«Да, в старости человек к земле тянется», – подумал Семен Лукич, глядя на согбенную спину старика.
– Ты доживи до моих лет, Семка, а там поглядим, какого ты росту будешь! – повернулся к нему бывший тесть, хитро прищурившись. – А будешь и дальше по девкам таскаться, еще раньше в землю сляжешь! Праведно надобно жить, тогда и умирать будешь в тиши и спокойствии. А ты, гляжу, как был шалопутом, так и остался!
– Ты, батя, мысли, что ль, читаешь?
– А что их у тебя читать? У тебя все на лбу писано да в штанах видно, – усмехнулся старик в бороду. – Бывай здоров, зятек. Борьке поклон свези от меня.
Обратно Семен Лукич ехал осторожно, старательно сбавляя скорость в опасных местах. Выпитая водка давно выветрилась, но мешали мысли, роем крутившиеся в голове. Вроде все стало на свои места. Фигура – из клана Крестовских, почти что факт! Но где ее теперь искать? Стоп! Крестовский – тесть Махотина! Его матерью могла быть Вера, сестра Анфисы. Она никуда не исчезала, просто уехала в город. И родила сына. Евгения. Нужно спросить у Махотина, мать Крестовского звали Верой? Он должен знать. Но тогда фигура – это Крестовский. Что-то не вяжется! На кой ему сокровища, у него своих денег до черта? Или жадный такой? В любом случае проверить нужно.
Лукич прибавил газу. Вскоре вдалеке показалось кладбище родной Рождественки.
Глава 22
Владимир Осипович Кучеренко был зол. Не просто зол, а взбешен. Тупые люди его бесили всегда, но никогда он так не мог подумать про своего друга. Туп, слеп и глух! Крестовский его не слышит или не хочет? Или делает вид, что не понимает? Последние десять лет им и рот открывать необязательно было, чтобы понять друг друга. А если и открывали, то говорили одно и то же. Слово в слово. А тут! Что же эта стерва с ним сделала?
Кучеренко знал, что может очаровать любую. А особенно красавицу, потому как у них, у красавиц, извилин хватает только на то, чтобы суметь использовать богом данную красоту. Ларка, к его недоумению, выросла красивой и умной. Немыслимое сочетание! Он это принял, он с этим согласился и поддерживал с ней спокойно-равнодушный нейтралитет. И она не лезла в его жизнь. А теперь вот влезла! Потому как Крестовский и есть его, кучеренковская, жизнь.
Они дружили с первого класса. Женька, сын интеллигентной Веры Александровны Крестовской, и он, сын посудомойки ресторана «Снежинка» по прозвищу Валька-Свищ и какого-то случайно задержавшегося в ее постели мужика. Будучи в легком подпитии, Валька несла чушь про отца – летчика, погибшего если не героически, то в трудовых буднях. Набрав норму до положения нестояния, материлась на судьбу, подкинувшую ей сопливую обузу в виде его, Вовки. От соседей Вовка знал, что теоретически отцом мог бы назваться любой. Он не раз ловил на себе задумчивый взгляд мужа дворничихи Тамары, первой врагини его матери. Да и Вовке от нее не раз перепадало метлой по хребту. В какой красоте могут жить люди, он впервые увидал у Крестовских. Зашел в квартиру к ним – и обомлел. Поджав пальцы, чтоб не было видно дырок на старых носках, он осторожно ступил на ковровую дорожку в коридоре, а дальше пройти не посмел. Вера Александровна, жалостливо посмотрев на его багровое от стыда лицо, молча ушла куда-то, судя по запахам, в сторону кухни. Женька, не обращая внимания на смущение школьного товарища, тянул его к себе в комнату: ему не терпелось показать Вовке вырезки из газет о футболе и новый кожаный мяч. Собственно, с любви к футболу и началась их необычная дружба. Донашивать вещи за Женькой стало нормой: ростом Вовка был почти карликового, видно, от недоедания и полного отсутствия витаминов в скудном его рационе. Вера Александровна не гнала оборванца из дома, но и особенно с ним не сближалась. Однако покормить старалась всегда.
Позже Владимир Осипович, сидя в ресторанах, при деньгах и малиновом пиджаке, вспоминал ее супы и пирожки с крученым мясом с ностальгией, при этом сглатывая подступившую слюну.
А тогда Женька только посмеивался над ним. Он всегда ел много и быстро, вкуса еды не чувствовал и отличить мамин суп от столовских щей не мог. В то время как Вовка смаковал первый пирожок, Женька забрасывал в желудок десяток, заливал чаем и торопил друга, которому всегда было жалко выходить из-за красиво накрытого стола даже для игры в футбол.
