Она ушла от бабушки, так и не поговорив с ней о Борисе. Да и она была не уверена, что та стала бы ее слушать. Бабушка, конечно, переживает. Скорее всего, умер кто-то из их дальних родственников. Из Крестовских. И она очень расстроилась. К старости все становятся не в меру слезливы, вон нянька плачет над фильмами. И ругает ее, Лизу, за бессердечие, когда та посмеивается над ней.
Сейчас Лиза понимает, что нужно было ее расспросить подробно, что за родня у них была. Отца, похоже, никогда не интересовало его происхождение. Да и какое происхождение у советского человека? «А ведь бабушка не работала ни дня! – вдруг вспомнилось Лизе. – А жила безбедно. Отец помогал? А серебро, книги, мебель? Как ей удалось все это сохранить?» Лиза еще раз набрала отцовский номер.
– Папа, мне нужно с тобой поговорить, когда ты сможешь? Как это? Куда? Какое море, папа, ты же не собирался? С кем? С к-е-м?!!! Да ты с ума сошел! – У Лизы вдруг резко замерзла рука, державшая трубку. Она бросила телефон на пол, глядя на него с отвращением.
«Мерзавка, тварь беспородная! Убью!!!» – топтала она ногами ни в чем не повинную трубку. Злоба и ревность, помноженные на ненависть, выходили из нее огромными порциями. Она раскрошила телефон до мелких кусочков, втоптала их в ворсистый ковер ручной работы и, упав на колени, завыла в голос, колотя сжатыми кулаками об пол.
Соседка с нижнего этажа, поливавшая на балконе цветы, испуганно вздрогнула. «Собаку они завели, что ли? Сами уехали, вот и воет животина некормленая! Жуть какая! Огромная псина, не иначе! Что делать-то? В милицию звонить? Или в МЧС?» И она пошла советоваться с мужем, который мирно дремал в кресле, прикрывшись газетой.
Глава 21
Семен Лукич Воронин не стал никому говорить, что у него созрел план. Незачем заранее воду мутить. Но у него в Кротовке свои связи. Жена его бывшая, Полина, оттуда родом. Давно они не виделись! Как свез ее обратно в отчий дом, так и не встречались больше. Говорили, в город она уехала, замуж там вышла. А с тестем у него отношения были замечательные. Старику-то сейчас под восемьдесят! Сколько он натерпелся от Полинкиной матери, один Бог ведает! Та покруче доченьки была скандалистка! Выйдет за ворота да и давай мужа своего поносить на всю улицу… Если б не золотой характер да не любовь – бросил бы он свою бабищу, факт! А так только посмеивался. Семен ему сколько раз говорил: бросай, переезжай ко мне, в Рождественку. А тот серчал – мол, не понимаешь ты, Семка, в любви ничегошеньки. Нравится, говорил, мне, как она ругается: румяная становится, будто молодеет на глазах. Вот и пойми – любовь это такая?
С тестем виделся он совсем недавно. Узнал, что тот жену похоронил, и приехал скоренько. Опять звал с собой. Не поехал, так и живет один в старой избе.
Лукич притормозил у магазина. Очень уж старик сладкий ликер уважает. Кокосовый. Только у них в магазине такой продают, Надюха – продавщица – сама его любит, вот и берет в городе. Сейчас он прикупит тестю в подарок. И водочки. Не без этого, так разговор мягче пойдет. Лукич попросил Надюху упаковать бутылки в бумагу, положить колбаски на закусь и хлеба свежего. С пакетом в руках он вышел на крыльцо. Вот и с Надюхой у него были отношения. Но поняла она, что шансов охомутать его нет никаких, и бросила его скоренько. Лукич не обиделся. Баба к семье тянется, что уж тут попишешь! Но Надюхе что-то не везет пока с мужьями. Не берет никто. Спать спят, а замуж не берут.
Дорога до Кротовки была в основном грунтовая. Провели, правда, трассу недавно, но по ней получается дольше. Вот и ездят друг к другу в гости по старой, проверенной. Кротовка поменьше их деревни будет. И не такая цивильная, как говорит Вишняков. Он-то, когда решил фермером стать, всю округу объездил. Дельный мужик, опять-таки, работу многим дал. И пример показал, как можно из захудалого хозяйства прибыльное дело организовать. Лукичу как участковому от этого только польза. Пьяни стало поменьше, летом подростки на полях Вишнякова подрабатывают: платит щедро, идут к нему с охотой. И не шляются без дела, пиво по посадкам не хлещут.
Дед словно поджидал его: сидел себе на крыльце, на верхней ступеньке и папироску посасывал. Увидел бывшего зятя, прищурился хитренько:
– И чего это ко мне таку важну птицу занесло?
– Здорово, батя. – Лукич приветственно помахал ярким пакетом. Достал из него пузатую бутылку и показал тестю.
– О! То, что доктор прописал! Микстура лечебная, бальзам! Благодарствую. – Иван Савельич принял ликер из рук Семена и прижал к своей впалой груди. «Похудел старик. Нет, скорее высох!» У Лукича отчего-то тревожно сжалось сердце.
Они сели за стол, стоящий под навесом рядом с домом. Дед быстро нарезал колбасу и булку и откупорил бутылку. «А навыки не растерял!» – обрадовался Лукич.
– Ну, по первой! – Иван Савельич отпил из стакана совсем чуть-чуть. Посмаковал и только после этого допил остальное. – Ты по делу али как? Токмо не ври!
Лукич и не собирался врать. Но, глядя, как замер старик в ожидании ответа, все же соврал:
– Не по делу, а по велению души, батя! Соскучился по разговорам с тобой. Кто же лучше тебя историю деревни знает? Ты ведь помнишь, как ты мне раньше про бывших хозяев рассказывал? А я все записал!
– А зачем? Кому это сейчас нужно-то? Все быльем поросло. Никого из Челышевых не осталось. Мирон с Анфисой давно уж в земле. И Надежда, сестрица его, померла. И Любавушка сгорела. И дочка ее, кроха совсем.
– Жива девочка, батя!
– Да ну! Это как же?
– Кто-то вытащил ее из огня и спрятал. А потом к родному отцу под дверь в корзинке подкинул.
– Это Борьке, что ль?
– Да, Борису Махотину. Он у нас сейчас дом в деревне купил, отдыхать приехал. Ты мне скажи, помнишь ли про пожар тот, когда Любава сгорела?
Иван Савельич помрачнел:
– Как не помнить! Темное дело, однако до сих пор толком ничего никто не знает. Говорил тебе Борька, что его попервоначалу в грехе подозревали, даже в кутузку сажали? Только не виноват он, зря его Надежда поносила!
– А кто виноват?
– Ишь ты, спросил! Я тебе прокурор, обвинять? Слухи ходили разные. На пожаре-то наши сектанты стояли и радовались. Любава от их парня к Борьке ушла! Тот умом и тронулся, сынка их общего задушил. Ну, да ты знаешь! В деревне поговаривали, их рук дело – пожар. Только побаивались вслух обвинять.
– А сейчас эта секта существует?
– Да где там! Разогнали давно. Как старший их дед Иванов помер, так и распалось все. Молельня стоит в развалинах, травой заросла. Кто в город утек, кто по другим деревням. Боялись-то деда! Страшный человек был. И правила у них в секте суровые были. Детей за ослушание знаешь как пороли! Плач по всей деревне слышно было. И упаси бог вступиться. Обязательно потом у этого человека беда будет. Вот и терпели все, не роптали. Они и землю обрабатывали общиной, и это во времена советские, когда все в колхоз! Вишь, сила какая была! Им убить – нечего делать. Я так думаю. А Борька что, правду искать приехал?
– Ну, вроде того.
– Да опоздал он годков на двадцать. Что ж раньше-то?
Семен рассказал старику о делах, которые творятся у них в последнее время. Иван Савельич слушал, открыв рот.
– А что за дом купил Борька?
– А на обрыве, над Юзой.
– Да это не тот ли дом, в котором Мирон с Анфисой Челышевы жили? И Вера с ними, Анфисина сестра старшая. Вот до тех пор и жили, пока их сынок не утонул. С этого самого обрыва в реку упал, и отнесло течением. Не нашли тело-то его. Мне Надежда сказывала. Любава у них много позже родилась, уже тут, в Кротовке. А дом у них наш Василий Тихонов купил. Когда от отца отделиться решил. Не очень они ладили. И женился он на вашей, приезжали они вместе – красивая девка, молодая!
– Это Елена. У нее Борис дом и купил. Получается, вроде как Любавиных родителей дом!
– Получается! Эх, история… – Иван Савельич налил еще ликера.
