– Едет кто-то?
– Лукич, кто же еще.
– Рано. До Кротовки не меньше часа! Да и не похоже на мотоцикл, едет быстро.
– Это машина.
«Облако» остановилось возле них.
– Здорово, Бориска! – Леонид Борин открыл водительскую дверцу. – На рыбалку звал? О! Палыч! И ты здесь? Вы что, знакомы?
– Ну и тесный же у нас город! – Вишняков пожал руку Борину.
– Ты с новостями? – Махотин уже ничему не удивлялся.
– Ага. И еще кое с чем, – Борин кивнул на багажник.
– Есть предложение, – в Вишнякове проснулся командующий, – едем ко мне. А что, Лень, ты тоже в курсе дел, которые тут творятся?
– В курсе, в курсе. Поехали!
– Давай заедем к нам, Лизу предупредить надо. – Махотин выговорил это как-то с сомнением. – Черт, забыл – в город ее отвезти обещал. Ладно, такси вызовет. Лень, в контору-то мне ехать не нужно?
– Нет, необязательно.
– Ну, тогда быстро ко мне, я кое-что прихвачу, с женой потом разберусь. – Он кинул опасливый взгляд на Вишнякова.
– Разберись, разберись! Потом, – Вишняков исподлобья зыркнул на Махотина.
– Эй, я что-то пропустил? Бориска, кайся! А ты, Вишняков, чего на него волком смотришь? Столкнуться никак успели? Это на какой же почве?
– На амурной, Леня, он у меня Анну уводит. – Вишняков уже улыбался.
– Но ведь Анна не жена тебе? Борь, ты что, с Анной? Ну ты и… – Борин покачал головой. Какой из себя ходок налево Махотин, он знал не понаслышке.
– А что, Борис у нас бабником слывет?
– Еще каким!
– Кончайте балаган! – Махотин разозлился.
И куда все лезут? Это его дело, бабник он или нет. Разберется без посторонних.
Всю дорогу они подкалывали друг друга, припоминая и убежденного холостяка Борина, которого окрутила маленькая врачиха, и Вишнякова, которому всегда было «не до бабс!», и Махотина, который уже дважды наступил на одни грабли.
Махотин вошел в дом, оставив друзей на улице. Через минуту он показался на крыльце. В руках его белел листок.
– Что там, Борис?
– Она меня бросила. Лизка. Сама. Насовсем! – И он облегченно улыбнулся.
– Тебе повезло, Махотин! Не хотел бы я идти против дочки Крестовского. А так, может, и поживешь еще! – Вишняков похлопал его по плечу. Врагом Крестовского он стал сам. Просто это было давно. Но забывать, из-за чего, не собирался.
* * *
– Миха, ну расскажи! Ты че какой вредный?! – ныл и подлизывался Санек к брату.
– Нечего рассказывать, отстань.
– Че там было, в могиле-то? Блестело что, брильянт? Или золото? – не сдавался Санек.
– Я не успел рассмотреть.
– А фигура тебя – хрясть по затылку, да? Вот взял бы меня с собой… – Санек никак не мог простить брату обиду.
– Сань, попить принеси. – Миха решил отделаться от расспросов брата хоть таким способом. Голова еще болела, но ему было спокойно. Что говорить, перетрусил он изрядно. И не потому, что боялся, что этот помешанный его убьет. Захотел, убил бы сразу. Просто этот мужик с каждым днем становился все безумнее – так определил для себя Миха. А с сумасшедшего какой спрос? Он пытался с ним заговорить, но тот не обращал на Миху внимания. Вернее, внимание было: когда тот давал ему еду или поил из старой эмалированной кружки тухловатой водой. И все. Сам с собой разговаривал, но, сколько Миха ни прислушивался, различал только отдельные слова. Однажды он принес какие-то тетрадки. Раскрыл, читал, шевеля губами, головой покачивал, будто осуждая кого-то. А потом убрал в папку и надолго задумался. Звал, звал его Миха, которому пить хотелось, но тот словно не слышал. А может, и вправду не слышал! Потом Миха сном забылся, проснулся – нет мужика. Сбежал Миха б уже давно, да сил не было. Здорово этот безумный его приложил!
Много что показалось Михе странным. Во-первых, мужик молился. Каждое утро и каждый вечер. Бормотал монотонно, вскрикивая иногда довольно громко «Господи, прости!» и при этом истово крестясь. У отца Михаила какого-то прощения все просил часто. Даже слезы в голосе слышались. Миха еще и потому испугался: черт-те что можно ожидать от фанатика религиозного. А то, что мужик верующий, Миха не сомневался. Хотя хороша вера – по башке ему дал! Как-то не по-божески это! Миха очень хотел бы тетрадочки его полистать, только прятал их мужик где-то наверху, когда уходил. Ни разу не забыл. А Мишка, как в себя пришел, решил виду не подавать, что ему лучше уже. Но мужик и сам заметил. Осторожничать начал, молчал больше. Так Миха ничего и не узнал.
– Сань, Лукич не приходил боле, пока я спал?
– Не-а. Он же в Кротовку уехал. У старика тамошнего про барина, который жил в старину, поспрошать. И зачем бы это?
– Сань, маму позови. Она где?
– С Аленой на кухне пирожки лепит. Счас, погоди. – Санька вышел из комнаты. – Мам, Миха зовет.
– Иду. – Елена вытерла руки о передник.
Слава богу, с сыном ничего серьезного. Рана на затылке не загноилась, сотрясения нет. Заживет быстро, Миха никогда подолгу не болел. Организм такой, в отца. Вот правду говорят, нет худа без добра: младшего стало не узнать. Санек будто повзрослел на пару лет, слушается, делает, что скажешь. И не одна она теперь. Не соврала цыганка – пришла к ней любовь. Елена на секунду зажмурилась. Перед закрытыми глазами встал Петр: смеется ласково, руки тянет.
– Мам, у нас в Кротовке родня есть?
– Да, отец ваш оттуда.
– А ты там была?
– Была, до свадьбы еще. А что?
– Зачем Лукич туда поехал? Мне Санек сказал.
– А! Узнать про пожар, наверное, давний… Аленин отец попросил. Алена, иди сюда!
– Да, тетя Лена?
– Ты о том, как погибла мама твоей сестры, что-нибудь слышала?
– Ларки? Нет, толком ничего. Только, что пожар был в их с отцом доме. А что?
– Да Лукич в Кротовку поехал. А там твой отец жил с матерью Ларисы.
– А вы знаете, что случилось?
– Сгорела она, заживо. А дочку кто-то успел спасти.
– Ларку? Ее в корзинке папе подкинули, я знаю. Но кто дом поджег, мне не говорили.
– Этого никто не знает.
– Как, до сих пор?!
– Не нашли тогда виновного, а потом отец твой в город уехал.
– Что-то я не пойму, а сейчас-то зачем искать? Ларке двадцать два года уже!
– Отец так решил.
– Мам, как ты думаешь, что могло быть в тайнике? – опять встрял в разговор Миха.
– В могиле Крестовских? Да что угодно. Они богатые были. Могли и спрятать ценности, когда погромы начались. Какие-то слухи давно по деревне ходили. Лукич наш все историю местную изучал. Так что если тот мужик что-то искал, то наверняка знал – что именно.
– Могила Крестовских? – Алена удивленно посмотрела на Миху, потом на Елену.
– Меня около могилы старого барина стукнули. Крестовского.
– Какого барина?
– Нашего. Чья Рождественка была. Ты что, Ален? – Миха обеспокоенно взглянул на побледневшую девушку.
– Фамилия моего деда Крестовский, – тихо проговорила она.
– Твой дедушка в городе живет?
– Да. И, по-моему, всю жизнь там прожил. Со своей мамой. Я, правда, не знала бабушку Веру…
– Веру, Веру… – Елена задумалась. – Вера Крестовская… Да ведь так звали старшую дочь барина! Да, верно. Вера и Анфиса всегда жили вместе. Когда Анфиса вышла замуж за Мирона Челышева, Вера осталась с ними и помогала воспитывать племянника Сашеньку. Тогда своих детей у нее не было.
– И где он сейчас, Сашенька?
– Он утонул маленьким, два годика было, мне бабушка рассказывала. Тогда Мирон с женой Анфисой уехали в Кротовку, а Вера пропала. А она, оказывается, в город уехала. И там уж твоего деда родила. Так получается. Кстати, жили Мирон с Анфисой в вашем доме!
– Который папа у вас купил?
– Да. Его мой муж у них купил, а вы у меня.
– Если мой дед – сын Веры Крестовской, то я, его внучка, получается, в родовом поместье сейчас живу?
– Ну, настоящее-то поместье ваше давно мхом поросло, барыня, – съехидничал Миха.
– А где оно было?
– Я покажу тебе, хошь, сейчас пойдем! – Санька соскочил со стула.
