прослежу, – серьезно кивнул полицейский.
– Спасибо, – Адам закрыл окно и завел машину. Я снова беззвучно давилась слезами, пока в салоне царила полнейшая тишина.
Уже на полпути к дому пальцы Адама нашли мои, несильно сжали. Жест поддержки, не более, но почему-то стало невыносимо больно. Совсем недавно Лукас держал меня так и прощался.
Я отдернула руку, почти обжегшись, открыла глаза.
– Почему ты сказал им не продолжать? – показалось, что он даже не услышал моего вопроса, но тени на его лице стали темнее, а взгляд суровее.
– Прости, Лола, но я бы не хотел угадывать брата по обгорелым костям.
– Проще вообще забыть о нем?
– Что ты такое говоришь?
Я первый раз увидела, как Адам злился. Только что. С тихой угрозой, нахмуренными бровями и глазами, что становились похожими на грозовое небо.
– Думаешь, я бы заставил тебя пройти через это? Ты ведь его жена, тебя бы первую привели туда.
Я понимала, что он прав, но все равно не могла ничего с собой поделать и просто плакала, зажав рот ладонью и мутным взглядом рассматривая пейзаж за окном. У меня был только один вопрос. Тот, что кричал громче остальных мыслей. Простой вопрос. Его обычно задают дети, когда их наказывают, отбирая конфеты.
За что?
Хотелось прокричать его в открытом поле, чтобы он дошел до вершителей судеб, чтобы они ответили.
Я не понимала, чем заслужила это. Не хотела понимать. И никогда не захотела бы.
Адам остановил машину около дома, в который я сейчас должна была войти. В свой личный ад. Зная, что туда больше никогда не войдет он.
Как принять это? Как понять?
Что значит это идиотское «больше никогда»?
Я открыла дверь машины, не дожидаясь, когда Адам заглушит мотор и выйдет на улицу. Теплый ветер ударил по лицу, начинало светать. Самая темная ночь перед рассветом, верно? Так почему никакого рассвета в моей жизни даже и не предвиделось? Почему тучи сгущались лишь сильнее?
Желудок скрутило в приступе тошноты, но я сдержалась, зажав рот ладонью, пересекла лужайку на негнущихся ногах и вошла в дом. Адам последовал за мной. И хорошо, что он был рядом, потому что в гостиной оказался включен свет, а Лаура и София сидели на диване, укрывшись пледами. Перед ними на столике стояли баночки с успокоительными. Признаться, я бы отхлебнула сразу всего и много, лишь бы заглушить боль под ребрами.
Они просто посмотрели на меня. У обеих женщин покраснели глаза, а София вообще выглядела так, будто все годы, которые она пыталась скрыть, догнали ее и уложили на лопатки.
Я прошла мимо. А что я могла сказать?
«Мне жаль»?
Мне не просто жаль, мне так, будто меня вскрыли, достали все внутренности, хорошенько их потрясли и сунули обратно, не удосужившись заглянуть в учебник анатомии. Меня просто перемешали, пропустили через мясорубку. И теперь я должна жить. Как?
У нас не было великой любви, о которой слагают легенды и пишут песни. У нас было всего несколько месяцев, чтобы почувствовать жизнь хотя бы сносной.
Если бы я могла, то забрала бы все свои пожелания смерти. Может быть, тогда он был бы жив.
Я поднялась на второй этаж, остановилась около спальни, помедлила. Пальцы замерли в нескольких сантиметрах над ручкой. Это ведь будет похоже на призраков, да?
Запахи, положение вещей, подушка определенной плотности, баночки в душе – все будет напоминать о нем. Готова ли я?
Не знаю.
Точно не готова расставаться.
Я нажала на ручку двери. Пресловутый ящик Пандоры. Только из чувств, эмоций, ощущений. Только из моей боли.
Я вошла внутрь.
Здесь ничего не изменилось. Мир продолжал существовать. Лукас – нет, а мир – да. Время все еще шло, Земля все еще вращалась вокруг Солнца, ветер все еще дул с моря.
Я опять захотела умереть.
Здесь – та же тишина, темнота и спертый воздух, будто кто-то запечатал капсулу времени, оставил прошлое для будущего.
Я сделала несколько шагов вперед, сорвала платье, пропахшее гарью, стащила туфли, растерла макияж по лицу и просто опустилась на колени, позволяя слезам скатываться по щекам, уже в который раз за вечер. Вечер, который должен был стать чем-то привычным, нормальным, но превратился в кошмар.
Не знаю, сколько времени я так просидела, но в конце концов поднялась, направилась в ванную, вымыла волосы его шампунем, взяла его гель для душа, а когда вышла, то открыла его шкаф и выбрала одну из белых футболок, которую тут же на себя надела. Затем забралась в кровать, устроившись посередине, как обычно, обняла его подушку и свернулась клубочком, пытаясь нырнуть в темноту. Но почему-то вместо спасения без снов, я всю ночь то выплывала на поверхность, то захлебывалась в кошмарах, то пыталась избавиться от отсчета таймера в ушах. Он преследовал меня. Мне казалось, что сейчас откуда-нибудь из темноты появится Карлос и убьет меня. Честно, я бы обрадовалась такому исходу. Может быть, тогда между грудью не царапалось бы дикой кошкой отчаяние.
Рассвет наступил очень быстро, а за ним так же быстро пришло утро. Первое утро без Лукаса.
Я не хотела выходить из комнаты, я бы похоронила себя здесь. Вот только мир так и не хотел исполнять мои желания.
Раздался стук в дверь, я думала, что если не буду отвечать, то они уйдут, но это не сработало. Ручка щелкнула, дверь открылась, заставляя повернуться. В проеме показалась голова Адама.
Кажется, он тоже не спал этой ночью: под глазами залегли темные круги, на лице добавилось морщин, а серый костюм сменился привычным джемпером и брюками.
– Приехали твои родители, – звук его голоса прозвучал в отдалении, словно я находилась под толщей воды, а он что-то кричал мне.
– Не отдавай меня им, – прохрипела я, мечтая спрятаться от мира вообще. Адам скупо кивнул, оглядел меня с головы до ног, замечая, что я стояла в одной лишь футболке Лукаса и босиком.
– Тебе все равно придется к ним выйти, хоть я и не хочу, чтобы вы встречались, – проговорил парень, уже не прячась за дверью. Пришла моя очередь молча с ним соглашаться.
– Мне нужно привести себя в порядок.
– Я их задержу, – мягко улыбнулся он, вызывая этим ответную улыбку.
– Спасибо, Адам. За все, – и снова у меня находилась куча причин, чтобы говорить ему спасибо. И снова эта кроткая улыбка и кивок головой. Он обещал Лукасу заботиться обо мне, но на самом деле начал делать это задолго до своего обещания.
Не думала, что все может стать еще хуже, но
