рабочий график, чтобы сопоставить совместное расписание. Джехи охотно отвечал на вопросы и рассказывал о своих новых проектах. Голос его лился из темноты рядом с Каюн, и ей казалось, что она внутренним зрением может наблюдать за Муном – за тем, как надувается его бицепс, когда он берет со стола сосуд с бульоном, как поднимается вверх левый уголок губ, когда он говорит что-то забавное.
– Нам нужно будет провести пару тренировок в студии звукозаписи, прежде чем начнем записываться, – уверенным тоном учителя средней школы сообщил Джехи. – Думаю, двух тебе вполне хватит. Кан сказал, ты быстро все схватываешь, я ему верю.
У Каюн приятно потеплело в груди. Оказывается, она быстро все схватывает! Класс! Ей сделалось тепло в лучах его признания, и уже казалось, что это солнце светит только для нее, что так и предполагалось с самого начала.
К концу обеда в плотном тягучем сумраке, уже пропитанном сладковатым ароматом духов Муна, Каюн и Джехи превратились в лучших друзей. Каюн чувствовала, что барьеры между ними тают, как ненадежный утренний туман, и даже не удивилась, когда вдруг честно ответила на неожиданный вопрос:
– Откуда ты приехала, Каюн?
– Наверное, не стоило так рано посвящать тебя в это все, но у меня… временная потеря памяти. Я не помню, откуда приехала в Сеул, кто мои родители и даже в какой школе я училась. Мне сделали временные документы, и уже полгода я живу по ним. В полиции говорят, что не могут найти никаких моих следов. Думаешь, это ужасно?
Темнота рядом надулась безмолвным пузырем, и на миг Каюн испугалась. Должно быть, напрасно она так разоткровенничалась. Может быть, Мун уже неслышно испарился, и она сидит в потемках в одиночестве? Вряд ли Джехи захочется иметь дело с девушкой без прошлого.
Однако спустя мгновение Мун отозвался:
– Представляю, как тебе это тяжело дается. Просто дай всему время.
Его голос махровым одеялом окутывал Каюн. Она еле сдержалась, чтобы по-настоящему не обнять Джехи в темноте. Когда не видишь – это же не по-настоящему, а значит, можно все.
Вечером за ужином она восхищенно рассказывала Джунхо о встрече со знаменитым Муном. Тот внимательно слушал, но лицо его выражало недовольство. Наконец он изрек с чуть заметной досадой:
– Вижу, ты в восторге от будущего сотрудничества. Только пришла в группу – и сразу будешь петь с самим Джехи! Я рад за тебя. Только будь осторожна: все выглядит так, будто у Муна есть свой план.
Каюн почувствовала неприятный укол: Джунхо явно не разделял ее восхищения. Что ж, видимо, он просто ревнует, что, конечно, крайне глупо.
Каюн с легким презрением посмотрела на Джунхо сквозь стеклянную чашку.
– Да мы с Джехи просто работаем вместе! Ты чего переполошился? Ты – мой парень, и я просто хотела поделиться с тобой своими успехами.
Джунхо кивнул и, как показалось Каюн, искусственно улыбнулся. Он подошел к ней поближе и поцеловал в губы, но у Каюн совсем пропало настроение. Сославшись на раннюю тренировку, она схватила со стула сумку и, позвонив водителю, выскочила на улицу.
Весь день Каюн прокручивала в голове впечатляющий гастрономический опыт, организованный для нее Муном. «Зачем ему это понадобилось? Почему он сделал это с ней – сначала напугал темнотой, затем провел сквозь нее и, наконец, побаловал дорогими изысками, заставив почувствовать тепло и заботу? Зачем ему это все было нужно?»
Эпизод 43. «Аньонасэйо, учитель Мун!»
Господин Мун и Каюн договорились встретиться в студии звукозаписи на улице Мёндон в десять утра в пятницу. Каюн страшно волновалась и явилась к месту встречи задолго до назначенного времени. Она приложила пластиковый ключ к двери и, толкнув ее плечом – в обеих руках девушка держала по пластиковому стакану американо со льдом, – оказалась в прохладной квадратной прихожей. За все полгода своего стажерства Каюн побывала здесь всего один раз: когда они записывали вокал под первое в ее жизни совместное со всеми «ангелами» видео. Пока фокус тренировок приходился на хореографию.
Каюн повесила пиджак на одну из трех пластиковых вешалок и, постучав, открыла дверь в «аппаратную». Джехи еще не было. За микшером сидел господин Пак, которого девушка помнила по первому своему посещению. Пак обернулся и, привстав, поздоровался. Каюн кивнула и, помедлив, протянула звукорежиссеру один из пластиковых стаканчиков.
– Могу я угостить вас кофе, господин Пак?
Тот с благодарностью принял стакан из ее рук и уткнулся обратно в аппаратуру. Чтобы не мешать ему, Каюн удалилась в звукозаписывающую комнату. Включила свет, отхлебнула кофе и прошлась по двухметровому квадрату. Снова вышла в крохотный коридорчик, потом на улицу – и снова вернулась внутрь.
Мун появился спустя сорок минут, когда Каюн уже сомневалась, стоит ли ей еще ждать. Он влетел в студию так, будто явился первым рейсом откуда-нибудь из Америки. Взглянул на недовольное лицо Каюн, улыбнулся краем губ.
– Рад тебя видеть, дорогая! Приступим?
Не успев обидеться на то, что Джехи не извинился за опоздание, Каюн оказалась в комнате для записи. Стянув тонкое черное пальто и не найдя для него достойного места, Джехи с видимым неудовольствием снова надел его. Потом обернулся к Каюн.
– Сейчас мы будем повторять слова твоей песни. Строчка за строчкой.
Каюн с недоумением посмотрела на Муна. Она отлично помнит слова своей песни, и у нее точно нет никаких проблем с произношением – не-сеульский акцент не в счет. Что за ерунду он придумал? Ей десять лет, что ли?
Очевидно, эти мысли отразились у Каюн на лице, и Джехи усмехнулся.
– Послушай, у тебя много косяков в речи, даже если ты их пока не слышишь. Я помогу тебе петь идеально. И убедительно. Но для этого ты должна просто довериться мне. Следуй за мной! Идет?
И, снова поддавшись взгляду блестящих черных глаз, Каюн кивнула.
В последующие четыре часа Джехи проговаривал каждую фразу из песни, а Каюн повторяла ее – сто, двести раз. Звукорежиссер, порабощенный ими в тот день, послушно записывал каждую реплику. Потом они прослушивали все вместе и находили ошибки, а затем перезаписывали – снова и снова.
За эти четыре часа Каюн устала так, как никогда в жизни. С утра она планировала интересно провести время в компании необычного и притягательного Джехи, но вышло по-другому.
В середине дня они сделали перерыв, и Мун заказал всем сэндвичи К этому моменту у Каюн уже едва ворочался язык, и только природная стеснительность мешала ей взмолиться о пощаде, по ехать домой и свалиться мешком на кровать. Джехи же оказался буквально двужильным: он
