вся, как щенок замерзший. Нос мокрый, глаза мокрые. И пальцы синие. Замерзла.
— Выпусти.
Пищит как кутёнок. Надо ж было такой беззащитной уродится.
Сгребаюсь в кучу. Думаю. Поспешно стаскиваю броню и формирую защиту. Что было, то было. Ничего не сделать уже. Алёнка зажимается в клубок, копошится и злится. Как раздраженный ёжик фыркает.
— Можешь минуту посидеть спокойно?
Ресницы как стрелы взлетают. Жжет взглядом своим. Усмешка трогает мои губы. Ненавидит. Знаю.
— С тобой я больше не то, что минуту, секунды быть не хочу. Или ты меня выпускаешь, или я … Я … — озирается по сторонам. — Открой дверь, — обессиленно.
Ничего лучше не нахожу, как сказать.
— Полсекунды дай мне. Пожалуйста.
Только зачем мне, а? Все просто. Совесть очищаю. Да, наверное, так называется.
Отворачивается. Быстро теребит рукав растянутой мастерки. Неотрывно таращусь на торчащие нитки. Они меня бесят, вымораживают. Как нищенка с паперти выглядит. Неужели нельзя что-то приличное купить? Разве я ограничивал?
— Вернись, вещи хотя бы забери.
У нее же целый гардероб. Я все забил. На каждый сезон шмотки, как одержимый покупал. Дергается. Морщится, будто я жидко обосрался. Выпячивает дрожащую губу и машет головой. Шипит, как маленькая змейка.
— Нет.
«Не-ет» — про себя передразниваю.
— Ты на кого похожа? Что пытаешься доказать? И кому? Мне?
— Я никому ничего доказывать не собираюсь. Отстаньте уже от меня.
Под ноги падает пакет. Забыл совсем про него. На сиденье вываливается выпечка и кусок мягкого сыра. По салону ползет запах и у Алёнки дергается горло. Меня расшибает в лепешку. Она есть хочет?
Что за …
Краской полощет по лицу. Все бросается на щеки. Ее тонкое горло дезориентирует и выбивает из оболочки. Я глохну. Так все плохо? Да плохо! Я же не мультики смотрю, вот она передо мной сидит. То есть до такого дошло, да? И что было выёбываться? Зачем мне назад деньги перевела не понимаю. Чтобы жрать было нечего?!
— Ты ела сегодня?
Голос виляет. Алёна смотрит прямо перед собой, молча застегивает высокий ворот. Молчит. Эта ебаная тишина громче натужного крика. Из рук все валится. Опускаю голову, зависаю.
На сколько меня хватит? Сколько еще терпеть смогу, прежде чем оторвет крышу, и она полетит по ветру.
— Послушай …
Не знаю, кажется, в этот момент давление бьет по самым высоким точкам. Меня шибает от пятки до макушки. Судорожно пытаюсь сообразить, что надо сказать. В башке жжет и долбит. Как убедить ее хоть что-то съесть?
— Нам не о чем говорить.
— Понимаю. Не настаиваю. Просто съешь это, и я отстану.
Алёна ведет плечом. Жест напряженный и настолько протестный, что невольно сжимаю зубы. Противен. Я ей очень противен. И как всегда косячу — зеркалю действия. Самого от себя выворачивает. Последней тварью себя ощущаю. Но что поделать, я не могу по-другому.
Так будет лучше для всех.
Перебарываю в себе дерьмо. Отворачиваюсь. Мне не хватает воздуха в гребаной тачке душно, стекла запотели. Дышу с перебоями, кровь толчками в башку бьет.
— Не буду. Я не голодна.
— Да?
Не верю ни единому слову. Алёнка серого цвета. Меня взрывает. Я реально не понимаю, другие девки как девки, а эта непробиваемая. Уперлась и ни шагу назад.
— Да.
Тихий голос режет тишину острым ножом. И единственное, что хочу сейчас избавиться от немоты. Но еще больше хочу, чтобы она приняла деньги. Мне так спокойнее. Пусть возьмет.
Давлю борзее, чем требует ситуация.
— Разблокируй меня. Пополню счет. Не надо здесь работать.
— Я не твоя собственность, чтобы мне указывать, что делать и как жить. А теперь сделай милость, Яр, пропади из моей жизни.
— Я выкупаю мойку.
На хрена я говорю это? Испугать? Надавить?
Несмотря на внутренний мятеж, продолжаю нести дичь.
— Тогда я увольняюсь. Прямо сейчас.
Не останавливаясь, шпарю первое что приходит на ум. Действую быстро, потому что время на исходе. Сейчас она начнет убегать.
— Предлагаю стать менеджером. На место этого, — киваю в сторону подсобки, — подумай.
Смешок и запальчиво тарабанит. Злая. Яростная. Прекрасная. И такая далекая.
— Тату свою пригласи.
Все. В молоко. Сражение проиграно. Сжимаю зубы и отпускаю. Просить бесполезно, я знаю. Хоть лбом стену разбей, поступит по-своему.
Машина пикает. Я снимаю блокировку.
Алёна тут же выскальзывает и пропадает из вида. Пиздец. Поговорили.
13
Еще одна встреча и я размозжу ему башку. Даже встреча с Сергеем не вызвала у меня выворачивающих эмоций, там был просто страх, а здесь … Мне будто в который раз сердце вырвали. Вспороли грудь, сунули руку под истекающее кровью ребра и выдрали. Медленно и с наслаждением. Он издевается, а?
Выглядываю в окно, машина стоит. В салоне сидит Гордеев. Да уезжай ты!
Забиваюсь в угол, складываюсь пополам, сжимаюсь в больной комок. Больно. Больно мне! Снова в голове рефреном «за что?»
Все люди как люди, почему мне пригоршнями глотать кислоту надо, не понимаю. Лицо перекашивает, я не могу остановиться.
Господи. Куда мне идти! Ты меня слышишь? Ты же видишь, что я запуталась.
Зачем ты обрек меня любить, чувствовать? Кроме горя ничего в ответ. Я ношу ребенка, я хочу выстоять! Ну помоги же ты мне! Я так устала …
Выкручивает жалостью к себе, вымораживает. Стыну заживо и горю одновременно. Отчаянье страшная вещь, почти убийственная. Оно заставляет взращивать в себе зерна безнадежности и обреченности.
Яр озабочен лишь тем, чтобы всучить мне деньги. Так его совесть очистится, да. Скорее всего так и есть. В нем нет капли сожаления о своем поступке. Почему я не видела раньше, да потому что предпочла не замечать. Было же известно, что он кобель. Но я дурочка, решила, что он и правда в меня влюбился и теперь будет все по-другому. Наивная простота. Идиотка.
Никогда не возьму ни рубля. Пусть он подавится купюрами. Ничего мне не надо. Плевала я на него и на всех. Сволочи. Беспринципные сволочи … А-а-ах, как же печет все.
Выжимаю слезами себя досуха. Нечем больше плакать, пересохла как ручей. Смотрю перед собой в точку и все плывет. Даже на хлопающую дверь не отвлекаюсь.
— Ты какое право имела не обслужить клиента? — противный голос Дракона ввинчивается в уши.
Заторможено поворачиваю голову. Он возвышается надо мной, злобно поблескивает глазами. Большой, полный и ужасно надменный. Руки подпирают выступающее брюшко, в палец врезалась золотая печатка.
Судорожно вздыхаю. Первый день работы в трубу.
— Извините, Альберт. Я сейчас все исправлю.
— Не надо ничего исправлять, — шипит он, — ты уже проявила себя, как смогла, безрукая.
Опирается на стол,
