раскинута на моей половине кровати. Её кошка, как всегда, устроилась на моей подушке.
Подойдя к тумбочке, вынимаю пистолет из-за пояса джинсов и уже собираюсь положить его на поверхность, но замираю, снова глядя на неё. Она выглядит такой красивой и безмятежной.
Тёмные ресницы покоятся на щеках, пухлые губы приоткрыты, она тихо посапывает. Я откладываю пистолет и раздеваюсь. Приподняв одеяло, ложусь рядом с ней и накрываю нас обоих, а Маффин мяукает и спрыгивает с кровати.
Кончиками пальцев провожу по её щеке, линии подбородка и вниз по шее. Её пульс сильный и ровный.
— Хайдин? — шепчет Шарлотта, не открывая глаз.
— Да, куколка, это я, — отвечаю я, поглаживая большим пальцем её нижнюю губу.
Шарлотта слабо улыбается, а затем делает то, чего я не ожидаю: придвигается ближе, прижимается ко мне своим мягким телом, закидывает левую руку на мою талию, а левую ногу — на бедро.
На секунду я напрягаюсь, но тут же растворяюсь в её тёплом объятии. Ложусь на бок и провожу правой рукой по её спине, ощущая изгиб позвоночника и линию шеи. Нахожу пальцами клеймо Лордов, выжженное на её коже, прежде чем зарыться в её мягкие волосы и обхватить затылок.
Я держу Шарлотту так, словно она сон, от которого не хочется просыпаться, вспоминая часть нашего «обучения».
Четыре года назад
— Я хочу тебе что-то показать, — с улыбкой произносит женщина.
Я скрежещу зубами.
— Я не в настроении для игр, — сообщаю ей.
Шагнув к ней, замечаю, как четверо её подручных бросаются вперёд. Она вскидывает руки, останавливая их.
— Не волнуйтесь, мальчики. Мы просто болтаем.
Мне нужно проверить Сента. Впервые за несколько дней она выпустила меня из подвальной камеры.
— Чего тебе на хрен надо?
Я до сих пор не знаю, где, чёрт возьми, Кэштон.
— Хочу тебе кое-что показать. — Она делает шаг вперёд.
Запрокинув голову, я глубоко вдыхаю, пытаясь унять чёртов гнев. С меня хватит этой суки.
— И что же?
Одарив меня зловещей улыбкой, женщина разворачивается, и я следую за ней, как хороший мальчик, которыми она пытается нас сделать. Этого никогда не случится. Но я могу играть в её игры не хуже неё.
Мы выходим наружу. Оглянувшись, вижу, что четверо её охранников идут следом. Засунув руки в карманы джинсов, жалею, что не взял с собой солнцезащитные очки. На небе ни облачка, сейчас середина дня, и жарче, чем обычно в это время года. А ведь ещё на прошлой неделе шёл снег.
Когда мы подходим к заднему забору, окружающему «Бойню», женщина сворачивает вправо. Я замираю, увидев то, что предстаёт передо мной.
Женщина прижата спиной к трёхметровому сетчатому забору. Она стоит на цыпочках, раскинув руки и ноги. Каждое запястье и лодыжка стянуты колючей проволокой; дважды она обмотана вокруг шеи. По её обнажённому телу стекает кровь от попыток освободиться. На нижней части живота свежий горизонтальный шрам. Её некогда безупречная кожа обгорела на солнце.
— Сколько она здесь? — требую ответа я, шагнув вперёд, точно зная, кто это.
Звук моего голоса заставляет её тело содрогнуться. Из-под чёрного мешка, закрывающего лицо, доносится приглушённый крик, её рот заткнут кляпом.
— Два дня, — отвечает эта сука.
Я поворачиваюсь к ней.
— Почему она здесь? — рычу я. — Отпусти её. Она не имеет к этому никакого отношения, — ору я, чувствуя, как паника сжимает грудь.
Она склоняет голову набок.
— Думаю, она имеет ко всему этому прямое отношение… к тебе, — улыбается сука. — Вы, братья, всё делите. В том числе женщин.
Ебанутая чокнутая сука!
— Отпусти её! — ору я, делая шаг вперёд, но она не отступает.
Она хмурится.
— Женщины не должны ничего значить для тебя. А она… — указывает на рыдающую женщину, — принадлежит тебе. Так что ты с ней сделаешь?
Подойдя к женщине, привязанной к забору, она срывает с её головы мешок.
Широко раскрытые, налитые кровью глаза встречаются с моими. Она кричит сквозь скотч, заклеенный на губах.
Я подхожу к ней и срываю ленту с лица.
— Хай-дин, — всхлипывает девушка, дрожа всем телом, дёргаясь в колючей проволоке в попытке освободиться.
— Тише, — говорю я, кладя ладони на её залитое слезами лицо.
Кожа горячая и липкая. Два дня? Вероятно, ей не давали ни еды, ни даже воды.
— Успокойся, малышка, — говорю я.
Она крепко зажмуривается.
— Можешь сделать это для меня? — спрашиваю я, и она кивает, насколько может. — Вот моя хорошая девочка, — шепчу я, и девушка всхлипывает от похвалы.
— Видишь, Хайдин, у тебя всегда есть выбор, — загадочно добавляет эта сука.
Я отпускаю Сьерру и поворачиваюсь к ней.
— Зачем она здесь? — требовательно спрашиваю я.
— Она — твоя избранная, Хайдин. Лорды даровали её тебе в награду за преданность и усердную работу. Она принадлежит тебе, пока ты не закончишь с ней. Так что она останется здесь, в «Бойне», и будет проходить обучение вместе с тобой. Всё, что я делаю с тобой… я буду делать с ней. И пока она жива, я позволю тебе трахать её. О, и не беспокойся о возможности беременности. Ей уже сделали гистерэктомию.
Сьерра плачет, и теперь свежий шрам приобретает смысл. В «Бойне» стерилизация обязательна. Неважно, мужчина это или женщина, любого, кого приводят в качестве пленника, должны лишить возможности воспроизводить потомство. Сколько же времени она уже здесь, если они успели это с ней сделать?
— Но... — продолжает сука, привлекая моё внимание и указывая на четверых мужчин, которые последовали за нами сюда. — Если ты решишь покончить с ней, то отдашь её им.
— Нет! — резко отвечаю я, когда рыдания Сьерры переходят в всхлипывания. Я прекрасно понимаю, что она имеет в виду. Либо я оставлю её здесь для себя и позволю суке мучить Сьерру, либо отдаю её этим мужчинам, чтобы они её изнасиловали. — Ни за что.
Женщина хмурится ещё сильнее.
— Хайдин… пожалуйста… — всхлипывает Сьерра, и я оборачиваюсь к ней.
Быстро скольжу взглядом по колючей проволоке на её запястьях, шее и лодыжках. Сьерра резала себя, пытаясь освободиться. Снять проволоку можно, только разрезав её, а у меня нет для этого инструмента.
— ПОЖАЛУЙСТА... — воет девушка, паникуя от того, что её ждёт. — Не позволяй им сделать это со мной! — Сьерра дёргает колючую проволоку, и она врезается
