бы я могла работать, Дима был только за, чтобы у меня было что-то своё, какой-то свой маленький бизнес. Да, сейчас накануне развода я понимала, что он совершил ошибку, дав возможность мне распоряжаться деньгами, теми, которые я получала от своей типографии, но все же я ему за это была благодарна.
— Не передёргивай, пожалуйста, я такого про тебя никогда не говорил, — сказал Дима и поморщился, как будто бы испытывал неимоверное отвращение, разговаривая со мной на эту тему. — И ты прекрасно поняла, о чем я. Не надо быть семь пядей во лбу, чтобы не понять такой прозрачный и прямой намёк.
— Нет, ты все-таки произнеси его вслух.
Я посмотрела, как Дима медленно обошёл стол. Расстегнул нервно на запястьях пуговицы и дёрнул рукава наверх. Закатал их на локтях, потом одним таким же движением он расстегнул ворот, обнажая широкую шею с венками и мышцами. Он упёрся поясницей о край стола, сложил руки на груди, подчёркивая все свои достоинства.
— Ну что ж, Вера, ты сама напросилась. Я говорю прямым текстом о том, что на руках у тебя только твои анализы. Это в твоих анализах нашли какую-то гадость. А что будет в моих анализах? Ещё неизвестно и вполне может оказаться, что я чист. И тогда у нас встанет вопрос твоей неверности.
Я дёрнулась к мужу так быстро, что сама не ощутила, как оказалась прижата к его груди. Он то меня прижимал, а я старалась дотянуться до его шеи.
— О моей неверности? — нервно спросила я и поняла, что мой голос дрожал. — Это ты переписываешься непонятно с кем, у которой заячий хвостик. Я как только представлю, как ты после неё ко мне приходил, да меня всего все воротит от этого. Я как только представлю, что ты сначала с ней анальным сексом занимался, а потом приходил ко мне, да мне блевать хочется и белизной себя везде помыть! Это ты чудовище.
Дима перехватил меня посильнее, прижал ладонью мою талию к себе, а пальцами второй руки сдавил шею ближе к затылку.
— Не тебе осуждать мой моральный облик, дорогая жёнушка, та, у которой в анализах нашли непонятную хрень. Не тебе меня попрекать чем-то по той простой причине, что давай будем откровенны, доля твоей вины в этом есть.
— Что? — тихо произнесла я.
— Я тебе пытаюсь сказать о том, Верочка, что в появлении заячьего хвостика твоё участие тоже присутствует…
— И какое же? — у меня губы потрескались от этой натужной неестественной улыбки, которую я пыталась держать на лице, словно восковую маску.
— Ну, например, самое элементарное. Мне с тобой стало скучно…
Глава 11
Слова пощёчина, слова кинжал, который острым лезвием вспорол тонкую ткань моего сердца и оно стало кровить, биться сильнее в панике и в преддверии смерти.
— Скучно? — спросила я тихо и поняла, что глаза автоматически наполнились слезами. Я кляла себя последними словами, чтобы только не допустить этого, чтобы он не увидел моих слез.
— Да, Вер, скучно…
Уши заложило. В горле словно бы застряла каменная глыба, так всегда бывает, когда пытаешься сдержать слезы. Элементарно это банальное давление.
— А может быть, тебе, чтобы не скучать, стоило хоть немного больше времени уделять семье? А может быть, тебе, чтобы не скучать, стоило все-таки каждое утро искать Ксюши колготки? Или, как сейчас, например, немножко тщательнее следить за своей старшей дочерью, чтобы не было так скучно или, может быть, наконец-таки обратить внимание на супругу, которая в этом «скучно», изо дня в день варилась. Варилась и считала, что это правильно, потому что она мать семейства. Потому что семья это тихая гавань и плевать, что лодочник уже давным давно обленился махать вёслами.
На лице Дмитрия расплывалась ехидная усмешка все шире и шире с каждой секундой, а потом обнажились зубы, и Дима, запрокинув голову, засмеялся.
— Какая у тебя интересная метафора относительно моего безучастия в жизни нашей семьи… Лодочник обленился махать вёслами… Вера, да ты поэт.
— А ты предатель, — сказала я тихо и уже даже без эмоций, потому что эта мысль так сильно сидела у меня в голове, что не вызывала уже такой острой реакции. Я просто смирилась как с данностью о том, что такое случается, такое случилось со мной. Немного эпично, немного смешно, но от этого не менее болезненно.
— Вера, но мне не в семье стало скучно. Мне с тобой стало скучно.
— Ну, прости, что я тебя не устраивала. Каждый вечер не устраивала кардебалет при при возвращении с работы, — сказала я, склонив голову к плечу, и пальцы Димы скользнули выше и смяли волосы мне на затылке, вынуждая приподнять лицо кверху так, чтобы наши глаза постоянно были напротив друг друга.
— Да мне не нужен был кардабалет. Как ты этого понять не можешь? Мне нужна была любовница, а не мать семейства. Мне нужно было ощущение новизны. Мне нужна была интрига, что-то лёгкое, незыблемое, которое всегда бы витало между мной и тобой, но вместо этого ты просто забила на такую часть нашей жизни как эмоции. Я приходил, как робот выполнял определённые действия, не имея никакой эмоциональной отдачи. Ты знаешь, когда я понял, что наступил какой-то дерьмец?
Дыхание Димы я почти глотала, я пила его как кислое старое вино, оно горчило на кончике языка и заставляло зубы скрипеть. Я упёрлась руками в его грудь, стараясь оттолкнуться, но Дима только сильнее прижимал меня к себе, словно пытался мне сделать больно.
— Я понял, что все плохо, когда я стал хотеть кончить. Понимаешь… — я сжала зубы посильнее и замотала головой. Дима тяжело выдохнул, наклонился, мне на ухо прошептал: — Понимаешь, я просто хотел кончить, а не хотел заниматься сексом.
До меня дошла разница, она была какой-то ужасающей, нереальной, я как будто бы получила удар по голове, и от этого все звенело внутри.
— Когда хочется секса, хочется человека, хочется ощущать касание, хочется ощущать кожу по коже, и чтобы даже глубже Вер, понимаешь? Чтобы прям под кожей, внутри, и тогда от этого кровь так разгоняется, что все щиплет, все горит огнём. Когда хочешь человека плевать на все остальное, ты просто сходишь с ума от запаха, от каких-то движений, даже от хрипловатого, сорванного поцелуями голоса, от стонов. Но в последнее время,
