тенью чёртовой панамки.
— Да.
— Но если ты…
— Господи, засранец, я поняла. Ты теряешь силы и кровь, и нам нужно скорее добраться туда, где можно будет тебя зашить. Но потом я всё равно тебе врежу. Никто не смеет называть меня толстухой, понял? — прищуриваюсь я, глядя на него.
Он, и правда, жутко бледный из-за большой потери крови и слабости. Если в ближайшее время его не залатать, то он умрёт. Он реально может умереть, и тогда я тоже умру от голода в этой лодке. Поэтому нужно поступать разумно, а надрать его задницу я могу и потом.
— Поднимайся. Я помогу тебе, — обхватываю его за грудь и встаю вместе с ним. Чувствую под ладонями дрожь его тела. Он весь мокрый от пота и крови, от него даже воняет, если честно, но не так уж и противно. Я веду его по лодке, и он падает на пластиковое сиденье. Бросаю взгляд на рычаг.
— Если ты мне объяснишь, то я могу рулить. Вроде здесь несложно, — предлагаю и очень надеюсь, что он откажется и сам будет рулить, ибо я боюсь. Я предложила лишь из вежливости и от страха, что он умрёт здесь. Как я потом объясню полиции целую сумку с оружием и труп? Никто мне не поверит, если я скажу правду.
— Поверни ключ, — сипит он.
Чёрт.
Поджав губы, я приближаюсь к рулю и поворачиваю ключ, мотор сразу же заводится, вибрируя под нами. Его хриплое дыхание отвлекает меня, но я сглатываю и киваю ему, сообщая, что готова двигаться дальше.
— Возьмись за рычаг. Управление, как у машины. Немного толкни вперёд и держи руль, будешь ехать на первой скорости… я буду следить за остальным, — произносит он и начинает кашлять и стонать одновременно.
Толкаю рычаг и хватаюсь крепче за руль.
— Я еду, — довольно улыбаюсь. — Слышишь, засранец? Я веду катер. Так круто.
— Возьми немного правее, держись правого берега, мы едем… туда. Мы… блять, — опять стонет и заваливается на меня. Засранец лицом утыкается мне в плечо и скулит.
— Я не могу умереть, понимаешь? Не могу… там меня ждут. Я должен… должен выжить, мои дети… я был хреновым отцом. Я ненавижу своих детей, они всё испортили мне. Но я должен. Я не могу снова подвести дочь. Однажды я уже это сделал и… постоянно лажаю. Я должен выжить, Лейк. Должен.
Ненавижу себя за очередную порцию жалости к нему. И не могу быть уверена в том, что он снова не врёт мне, чтобы я потеряла бдительность. Но, чёрт возьми, я понимаю, что он, вероятно, заслужил это ранение и был плохим парнем, и в то же время мне его жалко. Правда, жалко.
— Засранец, ты выкарабкаешься. Ты же сильный и крутой мачо. Так что всё будет хорошо. Я посмотрю твою рану и зашью её. Только я не очень хороша в этом, у тебя останется шрам, хотя женщинам они нравятся. Почему-то мы их романтизируем, как, в принципе, и такой тип мужчин, как ты. Мы всегда верим, что можем излечить раненое сердце, чтобы оно любило только нас. Но это такой бред, да? — усмехаюсь, тщательно следя за огоньками сбоку, мы медленно и спокойно приближаемся к другому берегу.
— Кто ты такая, Лейк? Это же не твоё настоящее имя. Скажи мне настоящее, и я скажу тебе своё.
— На самом деле это, и правда, моё имя. Я не меняла его. Бабушка говорила, что, изменив имя, мы меняем свою судьбу, и никогда не угадаешь, хорошей она будет или ещё хуже. Я не хотела рисковать, потому что мне реально не везёт в жизни. И я не считаю, что, изменив имя, мы станем сразу же другими. Не от имени зависит наша жизнь, а от нас самих и нашего выбора, а также от запретов, которые мы для себя устанавливаем. А моё имя… хм, это просто доказательство пренебрежительного отношения к сиротам, словно мы сами выбрали быть брошенными. Моё имя состоит из названия места, где меня нашли, и города, в котором меня определили в приют. Так что всё просто, — пожимаю плечами, бросив взгляд на засранца.
— Зато у тебя есть история, — слабо усмехается он, — и ты хорошо пахнешь. Ты мягкая, моя мама была такой. Мягкая, нежная и добрая. Если я умру, то…
— Эй, засранец, не смей так говорить. Никаких «если», понял? Я тебе ещё должна надрать задницу. Я злопамятная, а у тебя уже приличный список грехов. Так что даже не думай. Нам далеко ехать?
— Двигайся прямо… увидишь синие огни и маленький пирс, это наше место.
— Хорошо. Ты обещал назвать мне своё имя, засранец. Я же рассказала тебе о своём. Давай, уж точно я не собираюсь сейчас тебя убивать. Потом не отрицаю, что захочу этого, но я не бью лежачих. Хотя из тебя выйдет отличный бифштекс, — улыбаюсь я.
— Доминик, — шепчет он, — и никакой истории нет. Просто Доминик.
— Доминик, — улыбнувшись ещё шире, я осторожно увеличиваю скорость, чтобы быстрее добраться до берега. Он слабеет, и я, правда, не хочу, чтобы он умер. — Красивое имя. Значит, Дом?
— Доминик.
— Мин?
— Доминик.
— Ник?
— Доминик.
— Нико?
— Доминик, блять, не коверкай моё имя, Лейк, — рычит он, и я смеюсь.
— Ладно. Доминик. Сколько тебе лет, засранец Доминик?
— Это не игра в двадцать вопросов, Лейк. Я всё ещё тебе не доверяю.
— Ну, это поправимо. Я точно не киллер. И я в отпуске, если ты забыл.
— Это ничего не меняет. Я никогда не смогу тебе доверять.
— Почему? — удивляюсь я.
— Потому.
— Очень исчерпывающий ответ. Есть хотя бы кто-то, кому ты можешь доверять?
— Нет. Я никому не доверяю.
— Печально. Это, правда, печально, засранец Доминик.
— Ты же хотела получить моё имя, чтобы больше не называть меня засранцем.
— Кто сказал? — усмехаюсь я.
— Ты.
— Нет, я такого не говорила. Я не обещала тебе не называть тебя засранцем. Пока ты для меня засранец, вероятно, когда ты умрёшь, то станешь просто мёртвым засранцем, которого кто-то назвал Доминик Невежливый, — смеюсь я. — Но обещаю, что подберу ещё больше эпитетов для тебя.
— Ты ёбнутая, куколка. Ты хоть понимаешь, кто я такой?
— Ага, дряхлый старичок с раздутым эго и подыхающий у меня на плече. Вышел бы неплохой роман.
Он рычит и пихает меня своей головой в плечо.
— Не смеши меня, мне больно, — хрипит он.
— Я вижу синие огоньки, — сообщаю, сбрасывая скорость. — Видишь? Когда ты доверяешь кому-то, то и чудеса случаются. Сейчас я постараюсь припарковаться нормально, у меня постоянно проблемы с этой парковкой. Ненавижу параллельную парковку, всегда выбираю пустые места, а это проблема. Так, не мешай мне, засранец, ты такой болтливый, я из-за тебя не могу сконцентрироваться.
Доминик кряхтит, хватаясь за бок и снова пихая меня головой в плечо.
Закусив губу от усилий и напряжения, я останавливаю катер у небольшого и полуразрушенного пирса, который на вид очень и очень хлипкий.
— Ты уверен, что это хорошая идея идти по нему? Он вот-вот развалится, — хмурюсь я.
— Так только кажется. Он укреплён. Сумка… нужно взять сумку… там важное, — шепчет он.
— Сиди здесь, я сначала вытащу наши вещи, потом тебя, хорошо?
Ответа я не получаю, поэтому быстро глушу лодочный мотор, хватаю его тяжёлую сумку и бросаю на пирс, затем проделываю то же самое со своим чемоданом. Возвращаюсь за Домиником, и мы вместе сходим на пирс. Он едва ли не висит на мне, я кладу сумку на свой чемодан и одной рукой везу наши вещи, другой поддерживаю его. Боже, если так пойдёт и дальше, то Доминик меня сломает. Он большой и тяжёлый. А я маленькая и не люблю спорт. Я вся мокрая, а мы лишь сошли с пирса.
— Я… могу идти сам, — произносит Доминик, отталкиваясь от меня. И меня восхищает то, что он борется до последнего. Обычно мужчины страдают из-за повышенной температуры и уже
