пишут завещания, но Доминик идёт сам, шатается, кряхтит, едва передвигает ногами, но идёт.
Кажется, что мы идём с ним целую вечность, иногда он останавливается, чтобы перевести дыхание, а я жду его. И наконец-то, мы доходим до высоких ворот. Доминик довольно грубо отталкивает меня от своей сумки, но я думаю, что он сделал это не специально. Ему больно, он едва стоит на ногах и не особо-то соображает. Покопавшись в сумке, Доминик достаёт, как предполагаю, ключ, и двери начинают двигаться. Сначала открываются одни, затем вторые и третьи. В темноте очень плохо видно, куда мы пришли, но можно разглядеть домик и лужайку перед ним, за нашими спинами ворота закрываются, и уж точно отсюда не сбежать. На воротах загораются зелёные кнопки, и Доминик дрожащими пальцами, скрыв от меня панель, быстро что-то вводит. Он отходит от панели и раздаётся писк, а затем по периметру включаются фонари. Дом, и правда, небольшой, но, по крайней мере, он есть. Я иду за Домиником к дому, и он открывает дверь тоже кодом, как подозреваю, потому что снова отодвигает деревянную крышку от стены дома и вводит код. Дверь щёлкает, и он толкает её. Мы входим внутрь, Доминик шатается, хватается за стену, и я бросаю вещи.
— Давай, обопрись на меня и показывай, куда тебя положить, чтобы осмотреть, — говорю я.
Он кивает, срывая с себя чёртову панаму, и мы идём по коридору. Доминик толкает дверь и щёлкает кнопкой сбоку. Комната сразу же ярко освещается и выглядит очень милой. Хотя у меня нет времени, чтобы всё рассмотреть, потому что я сосредоточена на том, чтобы положить Доминика на большую, даже огромную, кровать. Он падает на неё, и я хватаюсь за его футболку, чтобы снять её с него. Он даже не протестует. Разматываю импровизированные бинты вокруг его талии, полностью промокшие от крови.
— Насколько всё… плохо? — облизав посеревшие и сухие губы, спрашивает Доминик.
— Очень… очень плохо, — бормочу, оглядывая рану.
Это ужасно. Не знаю, что в нём было, но это явно не пуля. Это что-то плоское и рваное.
— Кожа уже воспалилась. Нужно всё обработать и зашить с двух сторон. Не думаю, что ты повредил органы, но всё выглядит довольно хреново, Доминик. Ты потерял очень много крови. Не уходи никуда, засранец, я помою руки, возьму пакет и вернусь.
— Постараюсь не устроить вечеринку, пока ты готовишься меня убить, — со слабой улыбкой отвечает он.
Срываюсь с места и бегу обратно за пакетом, затем заскакиваю на кухню, которую видно из холла, и наспех мою руки. Вернувшись обратно, я вываливаю всё содержимое пакета на кровать и натягиваю перчатки. Набираю в шприц обезболивающее и лидокаин двойную порцию, другого не было. Это всё, что мне удалось стащить. Да, я это украла, пока отвлекала двух парней. Пусть меня засудят за это, но без рецепта никто бы мне не дал что-то подобное.
— Блять, — Доминик весь сжимается, и кровь снова хлещет из раны.
— А ну-ка, прекрати! Прекрати напрягаться, ты делаешь только хуже. Если больно, то дыши через рот. Дыши, Доминик, если ты будешь напряжён, то я не смогу сделать тебе укол, а мне нужно заморозить кожу вокруг раны, чтобы зашить её. Чёрт, я кому сказала, не напрягайся, — бью его по руке, а он злобно смотрит на меня. — Да-да, ненавидь меня за то, что я пытаюсь тебе помочь. А ты пытаешься умереть здесь. Только попробуй снова напрячься, я тебя кастрирую, понял?
— Ты просто… злыдня, — хрипит Доминик, — не лишай меня моего члена. Он мне нужен. Это единственная радость в жизни.
— Боже, — закатив глаза, аккуратно поливаю его рану обеззараживающим средством, и плевать, что, вероятно, шёлковое покрывало будет испорчено.
Медленно ввожу раствор, двигаясь по контуру раны, пока Доминик шумно и часто дышит.
— Где ты… научилась? Ты же не собираешься убить меня?
Бросаю на него взгляд и усмехаюсь.
— Ты читаешь мои мысли, засранец, именно это я и собираюсь сделать. Нет, ну серьёзно, Доминик, порой доверие нелишнее. Да и у тебя нет других вариантов, кроме меня. Насчёт умения я уже тебе говорила, моя бабушка была операционной медсестрой. Я быстро учусь, и последние годы жизни ставила ей много капельниц, — отвечаю, переворачивая его на бок, и беру другой шприц.
— Так как тебя зовут?
— Лейк, именно так и зовут. И я знаю, что ты делаешь. Проверяешь, не соврала ли я тебе раньше, и нефальшивые ли у меня документы. Так вот, мой ответ — нет. Это моё реальное имя. Можешь проверить, если выживешь.
— Ты не сбежишь… отсюда, — хрипит Доминик, когда я возвращаю его на спину. Бросаю в пакет использованные шприцы и снимаю одну перчатку, чтобы проверить его температуру. Чёрт, он начал гореть, это плохо. Значит, инфекция проникла внутрь. Достаю другой шприц, чтобы наполнить его антибиотиком.
— Тебя это не волнует? Так хочешь… остаться со мной?
— Что? — удивляюсь, стягивая его руку выше вены, и ищу эту самую чёртову вену. — О чём ты?
— Забор… он под высоким напряжением. Если дотронешься, то умрёшь, тебе не сбежать.
— Эх, а я планировала пойти ещё покататься по реке, это было бы так романтично. Подобрала бы парочку новых раненых киллеров и устроила бы здесь свою больницу. Ты разрушил мои планы, засранец, — ехидно отвечаю, пока пичкаю его антибиотиками.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Слушай, почему ты считаешь меня такой дурой? Из-за цвета волос? Повторюсь, не дура, Доминик. Я осознаю, что ты меня не выпустишь, пока не проверишь, кто я такая. Ты ранен. Ты киллер и знаешь многое обо мне. Я не хочу рисковать. Просто хочу вернуться обратно, провести свой отпуск и встретиться со своими подписчиками. Ясно? Да и ты без меня умрёшь, тебе нужно постоянно давать антибиотики и следить за температурой. Ты без меня не справишься, а я слишком… отзывчивая, что зачастую приводит меня к проблемам. Знаешь, сколько денег я просрала из-за вот этого идиотского качества? Кучу. Клянусь, иногда я тоже считаю себя такой простофилей, что даже злость берёт. Но потом снова доверяю, и меня обманывают. Бесит. Но бабушка мне не простила бы, если бы я бросила тебя. Вот так. Ты готов?
— Нет, но ты вряд ли остановишься.
— Видишь, ты уже понимаешь меня, ещё немного, и будешь от меня без ума. Не беспокойся, я всегда так действую на мужчин. В меня легко влюбиться, — широко улыбаюсь, а Доминик закатывает глаза.
Я приступаю к обработке раны и безумно волнуюсь. Я давно этого не делала, но надеюсь, что не убью его.
— Твоя бабушка… она удочерила тебя?
— Да.
— Сколько тебе было?
— Одиннадцать. Бабушка брала таких сложных детей, как я, занималась с ними, учила уму-разуму, а потом детей забирали семьи. Она перевоспитывала таких, как я. Но я не была плохим ребёнком, просто слишком активной, любознательной и болтливой. Она оставила меня себе, и это было лучшее, что со мной случилось. Бабушка была всем для меня и дала мне всё, что могла. Я скучаю по ней. Она хотела, чтобы у меня была хорошая жизнь, понимаешь? А я… едва окончила школу, не поступила в колледж, у меня слишком плохой аттестат, и пыталась помогать ей, работала официанткой, уборщицей, продала свою девственность, стала шлюхой…
— Что? — Доминик вздрагивает, и я хихикаю. Подняв на него голову, я надавливаю на его живот, чтобы он лёг обратно и расслабился.
— Да шучу я. Просто ты закрыл глаза, и я проверяла, спишь ты или нет. Я не была шлюхой и не продавала свою девственность. Это мерзко, ты так не считаешь?
— Эм… я… заканчивай уже, от тебя голова болит, — бубнит он.
Переворачиваю его на бок и придерживаю, но Доминик дёргается, безмолвно требуя, чтобы я убрала свою руку с его талии. Идиот.
— Когда приедет твой муж? — уточняет Доминик.
— Через неделю, — моментально отвечаю.
Он что, реально
