случае я не спрашиваю. Не могу. И я не стал бы винить ее, если это он, потому что это моя вина. Это я ушел.
Я поднимаюсь, оглушенный его признанием.
— Тогда почему…
— Потому что она любит меня больше, Истон. Любила всегда. И слава Богу. — Он качает головой. — И по многим другим причинам тоже. Но всё это не так просто и не так однозначно. Ты говоришь, что это история, сын. Да, это была история. Но тем, что вы сделали, вы вытащили ее обратно. Прямо на передний план.
Он глубоко затягивается, буквально заполняя дымом пространство вокруг, и выдыхает, затуманивая воздух.
— Вот тебе урок истории, — цедит он. — Если не считать редких, случайных пересечений и того, что мы просто знали о существовании друг друга, до всего этого мы с Нейтом никогда не сталкивались лицом к лицу.
Зажав сигарету между пальцами, он указывает в сторону двери.
— Это был первый, черт возьми, раз, когда мы с Нейтом Батлером действительно столкнулись лицом к лицу, — шипит он. — И это из-за тебя. Если ты останешься с ней в браке, ты заставишь нас всех жить так, чтобы постоянно избегать друг друга. Ты правда этого хочешь?
— Это будет ваше решение.
— Нет. Это было твое. И даже твоя жена это понимает.
Меня накрывает паника от мысли о том, что происходит сейчас за дверью.
— Папа, мне нужно вернуться туда.
— Нет. Он заслуживает времени с ней.
— Он «разрывает» ее на части!
— Он имеет право быть в ярости.
— Ты хочешь, чтобы я, блядь, возненавидел тебя? Потому что так и будет, если ты и дальше будешь пытаться очернить то, что для меня важнее всего.
— Ну да, к черту твою семью, верно? Я только что держал твою мать за руку и видел, как она снова уходит в себя, но это, конечно, не имеет значения.
Глаза отца краснеют, когда он смотрит на меня так, словно мы чужие.
— Всё это время, пока я видел, как она «исчезает» внутри себя, я твердил себе, что смогу пережить это вместе с тобой. Потому что ты для нас обоих важнее всего на этом чертовом свете. Но если ты и дальше будешь смотреть на меня без тени раскаяния, я не знаю, смогу ли когда-нибудь тебя простить.
Каждое его слово бьет прямо в грудь, и реальность наконец обрушивается в полную силу. Как бы Натали ни предупреждала меня о том, какими будут последствия, тогда я видел только ее. Моя решимость на мгновение дает трещину, когда я смотрю на отца, который будто стареет у меня на глазах.
— Я, блядь, люблю ее, — хрипло говорю я. — Всем, что во мне есть. Она для меня всё. Ты хочешь, чтобы я от этого отказался?
— Любовь не бывает эгоистичной, — ровно отвечает он. — Если я чему-то и научился за те годы, пока ждал твою мать и выбирал ее снова и снова, так именно этому.
Я слышал эти же слова в своих клятвах два вечера назад, и он снова подает голос, уже с интонацией, в которой сплелись злость и боль.
— Тебе нужно остыть и дать всем время. Не дави, не усугубляй ситуацию. Если ты этого не сделаешь, ты разрушишь всё изнутри.
— Ты ничего о нас не знаешь.
— А чья это вина? И, возможно, не так уж ничего, — он выпускает струю дыма. — Но я видел достаточно, чтобы понять: женщина там, за дверью, которая носит твое кольцо и только что взяла нашу фамилию, любит и уважает своего отца. И сейчас она стремительно ломается, потому что ее ставят перед выбором между Крауном и Батлером. Ничего не напоминает?
Он тушит сигарету ботинком.
— Она хочет, чтобы отец оставался в ее жизни, и это не изменится, Истон. Никогда не изменится. А ты, возможно, уже ни черта не думаешь о своей матери и обо мне…
— Ты знаешь, что это неправда…
В одно мгновение он прижимает меня к двери. В его глазах раздражение, почти отчаяние, пока он ищет мой взгляд.
— Тогда веди себя соответственно. Где, черт возьми, тот сын, которого я воспитал? Потому что с того места, где стою я, я не вижу от него и следа.
— Этот сын пытается быть мужем, — вырывается у меня, прежде чем он отпускает меня и отступает назад. Между нами повисает тяжелая тишина.
— Как ты мог… — его голос срывается, когда он поднимает на меня измученный взгляд.
Грудь сжимается так, что становится трудно дышать. Я провожу руками по волосам, чувствуя себя более беспомощным, чем когда-либо в жизни. Он никогда не показывал столько эмоций при мне, и осознание того, что именно я стал причиной его надлома, начинает ломать меня самого.
— Пап… а мама… — хрипло начинаю я. — С ней… она…?
— Она дома, но всё еще под сильными седативами. С ней Лекси.
Он захлебывается словами, прежде чем продолжить.
— Я сейчас держусь из последних сил, Истон.
Слеза срывается и катится по его подбородку, и от этого зрелища во мне всё окончательно надламывается.
— Мне нужно, чтобы ты приехал домой. Она не разговаривает.
— Хорошо, пап, — говорю я, сжимая его плечо и понимая, что сейчас бессмысленно объяснять, что я собирался всё рассказать, как только прилечу в Сиэтл. Его состояние само по себе гасит во мне любое сопротивление. Я слишком хорошо понимаю, что наша ссора на этом не закончена. Когда боль утихнет, ярость вернется с новой силой. Мы так устроены. Потому что, если не считать меня, в жизни Рида Крауна есть только один человек, которого он всегда будет защищать. Его жена. И в его глазах я совершил единственный грех, который он считает непростительным.
— Поехали, — заставляю себя произнести я, хотя слова причиняют боль, даже если это и было нашим первоначальным планом. — Поехали домой.
— Я буду в самолете.
Он кивает в сторону Джоэла. Между ними происходит молчаливый обмен словами, и отец быстро уходит по выложенной камнем дорожке в сторону парковки.
Джоэл подходит ко мне.
— Истон, я правда пытался, мужик…
— Да… к черту, — мои плечи опускаются. — Потом поговорим.
Джоэл кивает, выглядя подавленным, а мои эмоции слишком хаотичны, чтобы я мог сделать что-то еще, кроме как переключиться и собраться.
Сегодня я заставил своего отца плакать, и с этим будет тяжело жить.
Собравшись с духом, я стучу в дверь и вхожу. Натали встречает меня по ту сторону комнаты. Она полностью одета, взгляд пустой, лицо всё в следах от слез. Я прохожу в комнату и замечаю ее сумку, лежащую сверху на уже собранном
