ходят по кухне в уличной обуви и говорят мне об антисанитарии?
— Чем это пахнет? — внезапно спрашивает Звонарева.
Я пытаюсь принюхаться, но чувствую лишь запах пригоревшей каши.
— Свекровь варила завтрак.
— Да? И где же она?
— Свекровь или каша? Если каша — съели, — бессовестно вру я, понимая, как это звучит.
— Запишите: в холодильнике минимум продуктов, зато обнаружена бутылка с непонятной жидкостью, похожей на алкоголь.
— Это не алкоголь! — пытаюсь возразить я. — Это успокоительное на травах! Подарок свекрови…
— Ну да, конечно, «успокоительное», — скептически хмыкает она. — Не стыдно среди бела дня «успокаиваться»?
Черт. Как донести до них, что я не алкоголичка?
— Я вообще-то не пью! У нас грудное вскармливание!
После этих слов комиссия синхронно поднимает брови. Кажется, я только усугубила положение.
— У вас очень жарко, — замечает вторая женщина, семенящая за начальницей. — Вентиляция не работает? Строились с нарушениями?
— Попробуйте снять пальто, — срывается у меня.
— А вот хамить не надо!
Они проходят мимо с брезгливыми лицами. Меня корежит от бессилия, но скандалить нельзя — запишут как «невменяемую». Терплю из последних сил.
— Ванная комната… приемлемо, — диктует Звонарева, и я уже почти готова выдохнуть, когда она резко поворачивается ко мне. — А где в данный момент находятся ваши несовершеннолетние дети?
Вопрос застает врасплох, хоть и ответ мне известен.
— Старшие… в школе и саду. Поехали с няней. Младший… с бабушкой на прогулке.
— С няней? — бровь Элеоноры Марковны поползла вверх. — То есть, в момент нашего визита ни один из ваших четверых детей не находится под вашим непосредственным присмотром? И с кем именно из них мы можем пообщаться? Назовите контакты няни и бабушки.
Я замираю. Контакты Кати у меня в телефоне, но звонок ей сейчас — это подписание себе приговора. Она явно не в том состоянии, чтобы внятно общаться с опекой после утреннего скандала. А Клара Павловна… Бог знает, что она наговорит.
— Я… не помню наизусть, — неуверенно говорю я. — В телефоне…
— Не помните контактов людей, с которыми оставили своих детей? — Звонарева обменивается красноречивыми взглядами с коллегами. — Это… интересно. Отметьте, — она обращается к своей помощнице, — отсутствие прямого контакта с детьми в учебное время, невозможность предоставить координаты ответственных лиц.
В этот момент раздается щелчок открывающейся двери. На пороге — Андрей. Его взгляд мгновенно сканирует ситуацию: комиссия, мой помятый вид, гнетущая атмосфера.
— Элеонора Марковна, — кивает он, стараясь сохранить деловой тон, но я вижу, как напряглись его плечи.
— Андрей Викторович, как раз кстати. Не могли бы вы предоставить нам контакты лиц, с которыми в данный момент находятся ваши дети? Ваша супруга затрудняется это сделать.
Андрей на секунду замирает. Я вижу, как в его глазах мелькает паника, тот самый страх, который гложет и меня. Он не оправдывается, не пытается что-то выдумать. Вместо этого он молча подходит ко мне и берет мою дрожащую руку в свою. Его ладонь теплая, твердая, на момент успокаивает, но эта поддержка кажется такой хрупкой против каменных лиц комиссии.
— Контакты я предоставлю позже, — говорит он ровно. — Сейчас они не под рукой.
Звонарева смотрит на наши сплетенные пальцы, и на ее лице появляется что-то похожее на брезгливость.
— Как удобно, — произносит она сухо. — Что ж, мы составили достаточно полную картину. Нарушения налицо: условия, не отвечающие требованиям безопасности, антисанитария, оставление детей без надлежащего присмотра, — ее взгляд скользит по мне, — и, как вишенка на торте, состояние алкогольного опьянения законного представителя, явно не способного нести ответственность. Ознакомитесь с актом в установленные сроки.
Она кладет на стол несколько листов и, не прощаясь, выходит вместе со своей свитой. Дверь закрывается с тихим щелчком.
Тишина, которая воцаряется в прихожей, оглушает. Андрей все еще держит мою руку.
— Как ты? — тихо спрашивает он. — Как все это… прошло?
Его голос, полный искренней тревоги, становится последней каплей, которая переполняет чашу моего терпения. Вся ярость, весь ужас, вся унизительная беспомощность, которые я сдерживала все это время, вырываются наружу.
Я резко выдергиваю руку.
— Как прошло? — мой голос срывается на крик. — Ты серьезно спрашиваешь? Они сейчас составляют документы, чтобы забрать наших детей! Они считают меня алкашкой и ненормальной! А ты спрашиваешь, «как прошло»? Где ты был, Андрей? Где ты был все это время, пока твоя мать сводила меня с ума? Пока я одна тащила на себе все это?
Слезы душат меня, но я не могу остановиться.
— Ты приезжаешь, когда все уже кончено! Берешь за руку, как будто это что-то меняет! Это ничего не меняет! Они видели беспорядок, они видели меня… а тебя они не видели все эти месяцы, когда ты сбегал на работу, к своей дизайнерше, партнерам, куда угодно, только не домой!
Я задыхаюсь, опираясь о стену. Андрей стоит передо мной, бледный, с глазами, полными боли и злости. Но сейчас это ничего не значит — уже слишком поздно для слов, для объятий, для поддержки.
Слишком поздно, чтобы остановить ту машину, которую мы сами и запустили своим равнодушием друг к другу.
Глава 14
Топливо, которого нет
В один момент может так случиться, что в тебя больше не верят. Все, что ты делаешь, воспринимается либо как должное, либо как недостаточное. Это обижает. Бьет по самолюбию. Задевает меня как мужчину.
Для меня топливо в отношениях — это похвала. Восхищенные взгляды жены и детей. С Элиной всегда было объективно трудно их получить, а сейчас ситуация диаметрально противоположна. Что бы я ни делал — всё плохо. Это вымораживает во мне всякую любовь к дому и жене. Вот дерево такого с тобой не сделает. Но оно и не обнимет, не поцелует, не скажет, как сильно любит.
Сейчас и дома этого нет.
Мне хочется привести доводы, продавить свои аргументы. Но какой смысл? Моя женщина плачет. Она не внемлет моим словам. Бьется в истерике. Я ее такой уязвимой даже во время родов не видел.
Как она не понимает? Сейчас самое важное — выйти из этого дерьма. Вправить мозги Полинке, улучшить дела дома…
Разве я ничего не делаю? Я вот здесь, пришел, как смог. Разве я мог выгнать представителей крупного завода из Москвы? Она не понимает моих приоритетов. Эгоистично себя ведет.
Здравый голос шепчет: она ради детей, ради семьи старается. А разве я делаю не то же самое? Но если мы оба правы, значит, где-то мы также и ошибаемся вместе? Или правда у каждого своя?
— Тебе нужна помощь. Я могу тебе помочь?
— О, ты вспомнил, что ты муж и отец? — ее
