внезапно хотелось коснуться его лица. Губами!
— Соня, — сказал он тихо. — Ты пьяная.
— Я трезвая, как стеклышко.
— Ты выпила три шота за пять минут. Ты пьяная в очко-о-о-о.
— А ты считал?
— А ты хорошенькая, когда поддашь.
— Я всегда хорошенькая.
— Это да, — он вдруг улыбнулся. Обычной, человеческой улыбкой. Без подколов, без наглости. Просто мягко улыбнулся, как обычно мне улыбался Колокольников. — Всегда.
Я растерялась. Не знала, что ответить. В этот момент в дверях кухни показалась Римма.
— Сонька! — заорала она, увидев нас. — Ты чего тут с Греховным затаилась?!
— Мы не затаились, — я выскользнула из-за стойки, чувствуя, как горят щеки. — Мы пили.
— Пили? — Римма перевела взгляд на Греховного. — Демьяша, ты спаиваешь мою подругу?
— Она сама отлично справляется, — он поднял руки в защитном жесте. — Я только за компанию.
— Идиот, — сказала я.
— Сучка, — ответил он.
— Придурок!
— Фригидная.
— Мудак!
— Малышка.
Я замерла. Греховный усмехнулся, развернулся и вышел из кухни, хлопнув меня по плечу сильнее, чем нужно на прощание.
— Че он хотел? — спросила Римма.
— Понятия не имею, — я выдохнула. — Но я его ненавижу.
— Сонька, у тебя помада размазалась.
Я посмотрела в зеркало на стене. Помада и правда размазалась. И щеки горели. И глаза блестели. Я ненавидела Демьяна Греховного. Правда. Просто почему-то в этот момент ненависть была очень похожа на желание. А вечеринка тем временем во всю набирала обороты…
Глава 5. Аномалия
Демьян
Она сидит в углу дивана, сжимая в руках пластиковый стаканчик с чем-то розовым и сладким — пятый за последний час. Перебарщивает, а подружка за ней совсем не следит. Щёки, шея у Сони бесстыже горят. Я вижу это даже отсюда, из своего наблюдательного пункта у стойки с напитками и такими нетрезвыми девками, пытающихся посильнее выгнуться, чтобы продемонстрировать зад и сиськи. Вижу, как Софушка смеётся, запрокидывая голову, как поправляет выбившуюся прядь, как подтягивает этот чёртов лиф от платья, который слишком часто спадает, слишком обтягивающий, слишком… обращает внимание на ее виды…
Я сжимаю кулаки до хруста.
Вырядилась как прошмандень, — проносится в голове. Казалось бы, обычное платье. Ничего вызывающего. Ничего особенного. Но на ней, на её ахуенной фигуре это выглядит так, будто она демонстративно разделась при всех. Каждый мускул её тела, каждый изгиб — всё это я знаю наизусть. Я помню, как мои губы скользили по её ключицам. Как мои пальцы сжимали её бёдра. Как она стонала, когда я вводил в неё палец за пальцем, пока языком теребил клитор. В полудреме она полностью была в моей власти, без остатка.
Но наяву Хорошева меня терпеть не может.
— Грех, ты оглох? — ко мне подлетает Витек с двумя бутылками пива. — Я тебе уже третий раз говорю: пойдём на улицу, там народ костёр жжёт.
— Иди без меня.
— Гляньте-ка на него, — Витек прослеживает мой взгляд и усмехается. — Опять на Хорошеву уставился? Ты бы уже признался ей, что ли. Сколько можно? Не маленький мальчик.
— Я не уставился.
— Ага. — Витя делает глоток. — Ты на неё смотришь так, будто собираешься съесть.
Я молчу. Витек — мой лучший друг, он знает про моё… увлечение. Но даже Виктор не знает всего. Не знает про её сны. Не знает про то, как я прихожу к ней глубокой ночью и увожу из дома, а Софья податливо выходит сама в состоянии лунатизма. Не знает, что я — тот самый фолловер, который пишет ей эти любопытные комментарии и сообщения. И уж точно не знает, что именно я — тот мужик в маске, который отлизывал её киску.
Догадалась ли, что это был я? Она догадалась, что аноним, насильник в маске, и парень из парка — связаны? Её последнее сообщение перед тем, как я перестал отвечать: «Ты Греховный?» Я не ответил. Слился. Потому что если она узнает — всё. Конец. Она не простит. Не простит ни снов, ни сообщений, ни того, что я следил за ней. Что видел, как она кончает под дубом. Что сам довёл её до этого.
— Я пойду, — говорю я Витьку и толкаюсь от стойки.
— Куда?
— Подышать.
Я выхожу на крыльцо, но не могу уйти. Потому что знаю: если сейчас уйду, она останется здесь. В этом платье. С этими щечками. С этой хмельной улыбкой, которую дарит всем, кроме меня. Сука.
* * *
Впервые я увидел её четыре года назад. Мне было девятнадцать, я был худым, белобрысым пацаном без единой татуировки, с вечно взлохмаченными волосами, ещё незнающим, как именно стоит стричься и, что темный цвет волос мне подходит больше. Летом меня отправили работать вожатым в студенческий лагерь — что-то вроде подработки между курсами. И там, в отряде младших школьников, она и появилась перед моими глазами.
Соня Хорошева. Пятнадцать лет. Пигалица с косичками и вечно вздёрнутым носом, считающая, что она выше всех на голову в своей выдуманной воспаленным мозгом подростковой иерархии. Она была тихой, правильной, всегда с книжкой, всегда в стороне от остальных. Я должен был за ней присматривать, как за всеми. Но вместо этого я тупо начал… залипать.
Хорошева вечно писала свои истории. Сидела на скамейке под липой и строчила в тетрадку, невинно покусывая колпачок ручки. Я подкрадывался сзади, пытался заглянуть через плечо — она закрывалась ладонями, краснела до корней волос и шипела:
— Демьян! Отойди, это личное!
— А что там? Любовный роман?
— Не твоё дело!
Я дразнил её. Она злилась. Это было забавно — выводить её из себя, наблюдать, как Соня закипает, как розовеют её щёки, как сверкают гневом и обидой глаза. А потом, ночью, я лежал в своей кровати и думал о ней. О том, что она искусно пишет. О том, что у неё внутри. И не мог заснуть.
В конце смены Хорошева подарила мне открытку. Сделанную своими руками. На ней были нарисованы цветы и аккуратным почерком синей ручкой написано: «
Спасибо, Демьян, за смену! Ты был самым лучшим вожатым!
« Тогда я ещё не знал, что она из вежливости подарила всем старшим такие памятные вещички. Я храню открытку до сих пор. В конверте, под матрасом.
Потом она уехала. А я остался. Поступил на физкультурный, набил тату, нарастил мышцы, сменил образ. Стал тем, кого она теперь называет «тупым качком-быдлом». Через три года мы встретились снова — в универе, на журфаке. Теперь она меня не узнала. А я узнал её сразу. С первого взгляда. С первого её слова, когда она толкнула меня
