она предохраняется? Или что она не захотела больше ждать парня, который два года водил её за нос?
— Он не водил за нос! — отец вскочил. — Он богобоязненный юноша! Он учится на священника!
— А Соня не собирается быть женой священника, — спокойно сказала мать. — И слава богу, знаешь ли. Ты видел, во что превратилась бы её жизнь? Вечные молитвы, посты, запреты? Она молодая, красивая, у неё другие интересы.
— Ольга! — отец растерянно смотрел на мать, на меня, снова на мать. — Ты её поддерживаешь?!
— Я её понимаю, — мать подошла ко мне и обняла за плечи. — Серёжа, ты бы хотел, чтобы твоя дочь вышла замуж за мужчину, который боится к ней прикоснуться? Чтобы она всю жизнь чувствовала себя грешницей только за то, что хочет своего благоверного?
Отец сел. Он смотрел на нас — мать и дочь, стоящих рядом, и в его глазах я увидела не злость, а усталость. И, кажется, понимание.
— Я не хочу, чтобы она... — он запнулся. — Я не хочу, чтобы она была несчастна.
— Вот и я не хочу, — мать прижала меня к себе. — Наша дочь заслуживает счастья. Настоящего. С хорошим мужчиной, который будет её хотеть и уважать. А Никита... Никита хочет только свою веру. Соня для него — искушение, а не любимая женщина.
Я смотрела на отца. Он молчал, опустив голову. Потом поднял глаза — и я увидела в них что-то новое. Не гнев, не разочарование. А что-то вроде... принятия. Он смотрел на меня долго. Потом вздохнул и провёл рукой по моим волосам, как в детстве.
— Выросла ты, — сказал он. — Совсем выросла.
— Уже давно, пап.
— И... ты уже... — он замялся, покраснел. — Ну, с кем-то?
— Нет, — честно сказала я. — Не было никого. Только мысли.
— Слава богу, — выдохнул отец. — То есть... я не к тому, что... В общем, я хочу сказать...
— Серёжа, — мать спасла ситуацию. — Давай сначала пообедаем. Борщ стынет. А потом, если хочешь, спокойно поговорим. Без криков.
Отец кивнул. Я встала и пошла накрывать на стол, чувствуя, как дрожат руки. Разговор был выигран. Но какой ценой?
* * *
Обед прошёл в напряжённой тишине. Отец ковырялся в тарелке, мать наливала борщ, я сидела и смотрела в окно. После обеда отец ушёл в кабинет «поработать», а мать осталась со мной на кухне мыть посуду.
— Молодец, — тихо сказала она. — Держалась хорошо.
— Мам, он точно не убьёт меня?
— Не убьёт, — она улыбнулась. — Он просто испугался. Для него ты всегда была маленькой. А тут — взрослая жизнь, секс, презервативы... Это шок.
— Но он понял меня?
— Понял. Не сразу, но понял. Дай ему время.
— А что Никита? — спросила я. — Папа с ним общался?
— Папа ему позвонил, когда ехал домой, — мать вздохнула. — Сказал, что разберётся. Но после того, что ты сказала... я думаю, он перезвонит Никите и попросит его больше не лезть в нашу семью.
— Хорошо бы, — я вытерла тарелку. — Мам, а можно я сегодня вечером к Римме схожу? Надо отвлечься.
— К Римме? — мать посмотрела на меня. — Или на тусовку?
Я покраснела.
— Откуда ты знаешь?
— Я тоже молодая была, дочь, — мамуля усмехнулась. — Иди. Только не поздно. И будь осторожна.
— Мам, спасибо, — я обняла её. — Ты лучшая.
— Знаю, — она поцеловала меня в макушку. — Иди собирайся. Я папу займу чем-нибудь «взрослым»...
— Только предохраняйтесь, Бога ради!
* * *
Я поднялась к себе, закрыла дверь и рухнула на кровать. Руки всё ещё дрожали. Разговор с отцом вымотал меня больше, чем вся предыдущая неделя. Телефон пиликнул. Римма.
«Ну что, жива?»
«Жива. Папа приехал, был скандал. Но мать отбила.»
«Красава! Так что, идёшь на тусовку?»
Я посмотрела на чёрное платье, висящее на дверце шкафа.
«Иду. Заезжай в семь.»
«Буду! И оденься так, чтобы Греховный язык проглотил!»
Я сбросила телефон и уставилась в потолок. Греховный. Тот самый парень из парка. Который, возможно, видел, как я кончала под дубом. Который, возможно, и есть мой аноним.
— Нет, — сказала я себе. — Не думай об этом. Просто иди, отдохни, выпей, потанцуй. Забудь о Никите, о папе, об анониме. Просто будь собой. Той самой Соней, которая никого не боится.
Я встала, подошла к зеркалу. На меня смотрела девушка с горящими глазами, растрёпанными волосами и решительным выражением лица.
— Сегодня, — сказала я своему отражению, — я перестану быть хорошей девочкой. Сегодня я буду той, кого хотят. Или умру.
Я скинула домашнюю одежду, надела чёрное кружево, короткое платье, туфли на каблуках. Макияж — стрелки, прозрачный блеск. Волосы — волнами на плечи. Духи — те самые, цветочные, с намёком.
— Греховный, сукин ты сын, — прошептала я, глядя на себя. — Если ты аноним — я тебя убью. Если ты не аноним — я тебя убью за то, что ты вообще родился на свет.
Я улыбнулась своему отражению. Злая, красивая, опасная улыбка. Внизу хлопнула входная дверь — это отец ушёл в гараж, наверное. Мать крикнула с кухни:
— Соня, чай будешь?
— Нет, мам! Я скоро ухожу!
Я накинула пальто, взяла клатч (в который едва влезли телефон, ключи, помада и один презерватив — на всякий случай, вдруг пригодится), и вышла в коридор.
Мать стояла у двери, смотрела на меня с улыбкой.
— Красивая какая, — сказала она. — Только не напивайся.
— Мам, я вообще не пью.
— Тогда тем более. Иди.
Я поцеловала её в щёку и вышла на лестничную клетку. Сердце колотилось. Внизу уже гудела Риммина машина — её старенький «Фольксваген», который она называла «ракетой».
В любом случае, назад пути не было. Я перестала быть хорошей девочкой.
Осталось стать счастливой.
* * *
Римма ждала в машине, сверкая глазами.
— Ну чего батёк?
— Переваривает, — я пристегнулась. — Погнали.
Дом Алины Ковальчук оказался в элитном районе — трехэтажный особняк с панорамными окнами, подсветкой в саду и машинами на подъезде, от которых у Риммы случился микроинсульт.
— Это «Порше», а это «Мерседес»... Сонька, мы точно по адресу?
— Мы по адресу, куда нас позвали, — я поправила платье и вышла из машины. — Не ссы.
Внутри дом оказался еще круче: огромная гостиная с лепниной на потолке, мраморные полы, дизайнерская мебель, которую, судя по всему, готовили к неизбежному краху — по периметру расставлены пластиковые стаканчики, на дорогих столах пятна от вина, кто-то уже успел уронить чипсы на белый ковер. Музыка гремела так, что вибрировали стены.
Народу было много. Мелькали знакомые лица: Варя с филфака, вечно пьяная в стельку, уже успела потерять туфельку и теперь ходила в одном носке. Паша с экономического — тот самый,
