удовлетворен и между нами не осталось больше никаких условностей или недопониманий. Все предельно ясно и без обиняков. Ясно без слов, подобранных с большим трудом.
— Как ты нас нашел? — откинув полотенце, лениво стягиваю свой ламе и растерзанную поединком куртку.
— Неважно.
— Ну, знаешь ли.
— Неважно, я сказал! Собирайся, — кивает на мою сумку.
— А я что делаю, — с трудом натягиваю запасную чистую рубашку и, уткнувшись подбородком в грудь, неспешно пропускаю пуговицы в мелкие петлицы.
Отец внимательно следит за тем, что я делаю, как медленно вожусь, никуда не тороплюсь, засовывая вещи в сумку, как шиплю и шикаю, когда подхожу к зеркалу, чтобы сверить тактильные ощущения с личным отражением.
Да уж! Я красив и слишком обаятелен. Правда, похож на человека, которого когтями то ли дикая кошка, то ли бешеная баба прочесала. Подобное, как учит нас история, украшает мужчину и делает его особо привлекательным.
— Нравится? — издеваясь, спрашивает у меня.
— Неплох, — подмигиваю отражению.
Отец равняется со мной, укладывает крупную ладонь мне на плечо и внезапно выдает:
— Я хочу спросить.
— Не болит, если что, — скашиваю взгляд на его пальцы, которые меня сжимают. — А вот твои прикосновения неприятны.
— Хочу услышать правду. Только правду!
— Пап, одно сплошное «хочу», «настаиваю», «говорю», «приказываю».
— Я волнуюсь, — произносит шепотом отец, встречаясь взглядом со мной в зеркале.
— За что?
— За кого! — мгновенно исправляет мой вопрос.
— Ей-богу… — лениво начинаю.
— Да замолчи, в конце концов.
— … — молчу, глаза не отвожу и жду, что он мне дальше скажет.
— Как это произошло?
Вот так вот сразу! Без предисловий и долбаных прелюдий? А как же обязательный прогрев «машины», чтобы «движок» не застучал, да «масло» из всех щелей не потекло?
— Что?
— Не виляй, — водит головой, словно на три четверти вальс разумом танцует.
— Уточни, пожалуйста.
— Как ты заболел, сынок?
— Какая разница? — грубо отрезаю.
— Петр! — оскалившись, рычит.
— Я изменял жене, папа, — со свистом выдыхаю. — Я кобель! Непостоянная сволочь! Мерзкий гад! У меня проблемы с сексом. Воздержание вообще не для меня. Озабоченный козел, которому одной малютки мало. Я был неосторожен, слишком неразборчив в интимных связях. А Эля мне наскучила, приелась, и стала сильно надоедать. Постоянно зудела, пилила, высказывала претензии. Я оттачивал мастерство в порноделе, потому как ни хрена не удовлетворял ее. Я стал гулять. Это модно, папа! Одна шалава, за ней, как водится, вторая киска подошла, потом я встретил третью пизд…
— Петр!
— … две девочки одновременно были. Был с каждой. А с кем девки были до меня, тут, естественно, прокол! Еще обмен партнерами. Это просьба Эли. Знаешь, что это такое? Дорогие закрытые клубы для тех, кому в постели стало скучно. Черт возьми! Об этом, что ли, будем говорить? Ты разве не знаешь, как это…
— Нет! — краснея и смущаясь, рявкает отец.
Еще бы!
— Я был неверен, за это и пострадал. Все? — отступаю, скидываю его руку и, подхватив сумку, закидываю себе на спину. — Теперь я свободен, а ты спокоен? Уже могу идти?
— Ты ведь любил ее…
— Мы закончили? Или ты решил покопаться в личной жизни старшего сынка. Какая теперь разница, любил-не любил, изменял-не изменял, болел-не болел? Я здоров и…
«Счастлив!» — улыбаюсь широко и подмигиваю абсолютно ни хрена не догоняющему папе.
Сказать ему, что моя жена наставляла мне ветвистые рога, что я с некоторых пор стал для нее никем, неинтересным жалким типом, голубым воротничком, с которым она вынужденно делила постель и совместное время проводила, у которого тянула деньги, чтобы оплатить свои профессиональные траты на «холсты и краски», с которым находилась под одной крышей, потому как не имела собственного угла? Такой ответ его бы устроил? Гришу Велихова порадовал бы тот факт, что его старшенький сынок:
«Жалкий тип, слюнтяй, сучья мелочь и долбаный слабак…».
Глава 30
Петр
Хочешь оскорбить, обидеть, за что-то наказать, награди визави оглушающим молчанием, прояви невнимание, проигнорируй каждую попытку завязать столь необходимый для сближения диалог.
Не злюсь…
Не доказываю…
Не вознаграждаю…
Просто нет желания разговаривать, лень двигать в глотке распухшим языком и произносить приевшиеся стандартные вежливые фразы.
Не прав! Совсем этого не отрицаю, но сил на перекрестный допрос реально не хватает. Еле ворочаю вилкой и ножом, скребу тарелку, разрезая мясо, накалываю овощной гарнир и погружаю внутрь пищевое волокно, на котором дотяну до дома после того, как старший соизволит вольную мне дать.
— Ты не мог бы… — начинаю и тут же затыкаюсь, из-под насупленных бровей рассматриваю внимательно следящего за мной помалкивающего весь совместный вечер Гришу. — Закажи себе чего-нибудь, а то…
— Только кофе, — отец спокойно отвечает.
— Уже вторая чашка, — кивком указываю на то, что он перебирает пальцами перед собой, не обращая никакого внимания на стремительность вращения, с которой кофейная чашка совершает за оборотом оборот, скручивая свой пробег.
— Переживаешь?
— За твое здоровье и мамино спокойствие.
— Неправда, — подмигивает и, поднеся чашку к искривленным надменностью губам, делает как будто жалящий глоток, быстро пригубив обжигающий напиток.
— То есть?
— Если бы волновался и за что-то дергался, то чаще навещал, приезжал в гости, рассказывал что-нибудь о себе.
— Опять начинается? — откладываю столовые приборы и двигаю тарелку. — Что рассказывать? Про школьные успехи и спортивные достижения? Я постоянно у тебя перед глазами. Ничего нового нет. Работа, фехтование, дом, — поворачиваю голову в сторону, направляю взгляд на клиентов ресторана, в котором мы сейчас с отцом битый час сидим, рассматриваю шушукающиеся миленькие пары, соприкоснувшиеся где-то на середине стола своими лбами; веселые и немного шумные компании, что-то громко обсуждающие; снующих официантов между круглых столов, обозначенных каждому на вечер; дергаю губами, шумно выпуская воздух. — У меня все хорошо! — хмыкнув, задираю уголок губ, а затем неспешно глазами возвращаюсь на отца, не спускающего с меня пронизывающего взгляда.
