В твоем списке, сволочь! Тебе захотелось проучить нас. Задело, что свадьба сорвалась? Тебя закоротило, мозги поплыли. Она не виновата. Так я еще раз спрашиваю… — не успеваю договорить, как получаю серию стремительных, не поддающихся парированию ударов.
Похоже, у обиженного героя вдруг открылось второе или, черт возьми, третье дыхание, и в результате такого неудачного стечения обстоятельств я выступаю в качестве тренировочной груши для совсем еще зеленых новичков, потому как больше не сопротивляюсь, зато с покорностью встречаю каждый результативный для фехтовальщика удар. Расставив руки, я отхожу назад, но головы не опускаю. За это получаю обжигающие, больно жалящие, ядовитые щипки острого клинка по своей роже. Моргаю в такт каждому прикосновению металла к коже, дергаю губами, оскаливаюсь и, напоследок стиснув челюсти и разбрызгивая слюни, бессвязно, по-звериному и с задушенным хрипом рычу и туберкулезно кашляю.
— Ты когда-то задал мне вопрос, Велихов, — он ухмыляется, наслаждаясь своей безоговорочной победой и, конечно же, не останавливает набравшей колоссальные обороты атаки. — Припоминаешь?
— Нет, — не парирую удары, а лишь мотаю головой за каждым касанием его клинка.
— Что! — размах, удар, оттяжка, адский свист. — Такое! — укол, еще один укол, еще, еще, еще, укол, удар, оттяжка, пронизывающая боль. — Любовь! А-а-а-а?
— Я этого не помню, — вышептываю, еле двигая губами.
— Тогда я не нашелся с ответом, — Мантуров наконец-то останавливает свою атаку. — Увы! — пожимает плечами. — Голова иным была забита, — отводит рабочую руку в сторону, стряхивает кисть и полосует воздух окровавленным клинком. — Но сейчас, — он устремляет взгляд точно на меня. — Сейчас, сейчас, — через зубы произносит, — я готов ответить! Все еще желаешь знать?
— Да, — смаргиваю выступившие слезы и вытираю сочащуюся кровь из ссадин, которые он мне нанес.
Еще один взмах, который я специально пропускаю, и удар кулаком прямиком мне в челюсть. А вот этого я совсем не ожидал. Ноги подкашиваются, колени сильно сгибаются, а сам я заваливаюсь сначала вперед, а затем назад.
Бесконечный потолок и очень яркий свет, струящийся из прямоугольных плафонов — все, что видят в настоящий момент мои замершие глаза. Запах и мерзкий вкус собственной крови, которую я вынужденно пробую языком, катаю в глотке, а затем проталкиваю к себе в нутро — все, что чувствую и вынужденно потребляю.
— Ты любишь ее, Велихов! — словно обвинение бросает.
Нет! Он не прав… Пиздец, как сильно сука ошибается.
Я не люблю ее…
«Я одержим! Но не люблю… Я! Эту! Женщину! Обожаю! И боготворю!» — растягиваю рот в улыбке и застываю с омерзительным, как будто замерзшим, неживым оскалом.
— Ты любишь Нию.
— Не-е-е-ет! — отворачиваюсь от него, устремляю замыленный взгляд на выход из помещения, в дверном проеме которого, кажется, возвышается темная, почти иссиня-черная фигура.
Человек? Мужчина? Демон? Или ворон? Там кто-то есть? Кто-то смотрит, следит за нами? За победителя болеет, а проигравшему сочувствует? Кто это? Кто там есть?
— Ты любишь, Петр, — Егор присаживается на корточки и. опираясь подбородком на гарду сабли, рассматривает того, кого только что собственными руками играючи, виртуозно нокаутировал, расписав ему лицо. — Вот что такое любовь…
Снимаю шляпу. Каюсь. Преклоняюсь. Это сучий шах и мат… Он выиграл партию, а я бездарно проиграл. Но все же ни хрена не понимаю.
— … когда ее глаза плачут, твои руки убирают воду, — пошло улыбается, — прикрывают веки, смахивают крупные слезинки, растирают уголки и убирают закись, не раздирая слизистую.
— Что? — еле двигаю губами.
— Она твои глаза, а ты ее руки, Велихов.
— Что?
— Чтобы глаза не испускали влагу, руки укрывают их.
— Что?
Он тяжело вздыхает, вдруг резко поднимается, со скрипом распрямляется, вращает головой, разминая шею, а затем замахивается, желая зарубить меня игрушечным мечом:
— Хочу закончить…
— Егор! — вдруг кто-то громко окликает и этим окриком тормозит размах.
Мантуров реагирует на свое имя, как владельцем не обласканная псина. Оглядывается назад и замирает. По-видимому, пришел его хозяин и отменил команду «фас»?
— Егор! — знакомый голос еще раз повторяет, а затем приказывает. — Стоп! Прекрати, я сказал!
«Отец!!!» — ей-богу, да лучше бы я сдох сейчас.
Сквозь слезы, застывшие на выходе из моих глаз, я наблюдаю приближение своего спасителя. Он слишком бледен, но, безусловно, жив и ровно дышит.
— Все! — обхватив кисть Мантурова, старший отводит надо мной занесенную руку. — Все, все, все…
— Я сдаюсь! — шепчу, закрыв глаза. — Сдаюсь, сдаюсь… Ты выиграл… Х-в-а-т-и-т!
В полутемной раздевалке отец стоит ко мне спиной. Широко расставив руки, он упирается ладонями в идеально чистое оконное стекло. Я вижу, как он мотает головой и странно дергает плечами. По-моему, он с кем-то разговаривает, выпрашивает что-то или замаливает тяжкий грех, потому как моих ушей касается демонический шепот. Единственное слово:
«Бред, бред, бред…».
— Как ты здесь оказался? — полотенцем вытираю рассеченную рожу. — Пап?
— Бред! — громко выдыхает и, запрокинув голову, всматривается в потолок.
— Все хорошо, — ухмыляюсь. — Никто не пострадал. Что с тобой?
— Бред! — еще раз повторяет.
— Отец…
— Что это было? — повернув голову, вполоборота задает вопрос.
— Заключительное слово! — гордо выставляю потрепанный спортивной сталью подбородок.
— Я не могу поверить, — мотает головой, стряхивает оторопь и с шипящим звуком продолжает. — Черт! Что вы тут устроили? Это дворовая драка двух укурков? Необъявленная война? Кровавая бойня? Эксклюзивная эвтаназия, двусторонний суицид или преднамеренное убийство? — оборачивается и прошивает, разрезая меня взглядом. Он медленно снимает кожу, расчленяет и пристально изучает человеческую начинку, выставляя на предметное стекло под свой личный микроскоп.
— Нет, конечно, — кривляюсь, подкатываю глаза и злобно скалюсь. — Не преувеличивай. Обычный поединок. Как всегда! Это очень жесткий спорт.
Старший все прекрасно видит, а я, откровенно говоря, особо не скрываюсь. Просто не хочу об этом говорить. Все хорошо закончилось, к тому же этой саблей вряд ли выйдет насквозь проткнуть или насмерть зарубить. По крайней мере спортивное фехтование подобных прецедентов доселе не встречало. Мне абсолютно ничего не угрожало, а я всего лишь предоставил себя в полное распоряжение того, кому хотелось физически душу отвести. Расчет простой и стопроцентно верный: моя игра, моя вина, без сдачи, под расчет… Надеюсь, что Мантуров полностью
