Но потом меня накрыло новой волной тревоги. К вечеру я накрутил себя так, что все нервные окончания, казалось, оголились. Глубокий вдох и выдох через нос, которые должны были расслабить меня, только раздражали, и избавиться от комка страха в животе мне не удалось.
Я надеваю краги, застегиваю шлем под подбородком и иду на арену. Сегодня играем с «Воксандом». Хорошие ребята, сильные, но мы не хуже. Я выхожу в третьей пятерке, поэтому еду на скамейку. Вбрасывание забирает наш пятый номер, но отдает неудачный пас…
Когда я был маленьким, часто думал: если бы шайба была живой, чью сторону она бы выбрала? Мне всегда хотелось, чтобы шайба выбирала мою команду и меня, и сама залетала сопернику в ворота. Хотелось бы… Иллюзиям пришлось остаться в детстве. Теперь понятно, что для гола нужна слаженная команда, скорость и мастерство. Что ж, покажем, как «Рыси» могут работать. Я киваю товарищам по звену, и мы выкатываемся на лед.
В голове стоит гул, обычной ясности нет. Странно. Я отмахиваюсь от этого ощущения. Шайба щелкает о перо клюшки, и адреналин тут же затапливает вены. Я несусь к воротам соперника, отдаю пас Йохану, тот делает бросок и… мимо!
Середина второго периода. Счет 2:3 не в нашу пользу. Плохо. Очень плохо, потому что я не забил ни одной шайбы. В голове бьется: скаут… скаут… скаут… Я сглатываю.
Клюшки стучат о лед, болельщики скандируют «Воксанд! Воксанд!» – а шайба мне не дается. Развернувшись, все же отбираю ее и веду на половину соперника. Защитник слева блокирует меня, я уклоняюсь, но цепляюсь за его конек и падаю. Черт возьми! Сразу подскакиваю, но меня снова сбивает с ног игрок «Воксанда».
Кровь шумит в голове, злость накатывает огромной волной. Я вскакиваю и бью, ответный удар прилетает немедленно, и после этого я перестаю соображать. Этот чертов восьмой номер не дал мне забить гол, когда на трибунах сидит скаут! Я бью еще раз. По льду катится шлем. Наверное, мой, не могу разобрать. Да мне уже все равно, я хочу лишь выплеснуть свой гнев. Замахиваюсь еще раз, и меня оттаскивают в сторону сильные руки. Мне назначают большой дисциплинарный штраф – двадцать минут – плюс две минуты малого штрафа.
Нет. Нет. Нет.
Я еду в раздевалку, готовый убить всех и каждого, но в первую очередь – себя.
На лед меня выпускают снова только за шесть минут до конца матча. Пытаюсь сделать хоть что-то, но мне нельзя получить еще один штраф, поэтому я катаюсь, как фигуристка, аккуратно объезжая соперников.
Игра заканчивается ничьей. У меня ни одного гола. Тренер молча смотрит на меня, пока я иду в душ. Что еще ему мне сказать? Он и так орал весь прошлый перерыв. Не произнеся ни слова, одеваюсь и ухожу.
Сажусь в машину. Домой ехать не хочется. Смотрю на время и набираю номер.
– Привет, Тим. Как ты?
– О, Роб. Сто лет тебя не слышал. Думал, ты по-русски разучился говорить.
– Очень смешно.
– Как твоя игра?
– Хуже некуда: лажаю, дерусь и не вылезаю со скамейки запасных. Сегодня дали дисциплинарный штраф на двадцать минут. А говорят, что может приехать скаут.
– Черт. Хреново.
– Ага.
Мы помолчали. За это я и люблю своих друзей, Макса и Тимура. Мы знакомы миллион лет – с того самого дня, как родители привели нас в секцию хоккея. Затем мы много лет играли за команду «Викинги», пока не выросли и не решили, что свяжем нашу жизнь с этим видом спорта. Тимур играет за питерскую команду «Нева», а Макс – за московский «Сокол». А еще Макс встречается с моей сестрой, оказывается, что и так бывает. Но это не важно – важно, что с ними просто можно молчать, когда тебе не очень, и это уже помогает. Они для меня как братья, как семья, которой теперь у меня почти не осталось.
– Почему ты перестал контролировать себя? – спросил Тим.
– Не знаю, – я вырулил на дорогу, собираясь бесцельно кружить по городу, разговаривая по телефону: хоть какое-то занятие.
– Давай поразмышляем и разберемся, – предложил Тим.
Он очень спокойный и обстоятельный, всегда хочет помочь. Иногда это становится его проблемой. Миша была влюблена в него много лет. Пока это было просто глупым детским обожанием, это было даже забавно, но когда восемь месяцев назад, прямо перед моей поездкой, она решила, что свернет горы, чтобы добиться его, я сделал все, чтобы разлучить их и заставил Макса мне в этом помочь. Помимо официальной причины, которую я озвучил Максу, что наша дружба будет разрушена, было еще кое-что. Нечто, чего не знал никто, кроме меня и Тима. И однажды мы поклялись об этом никогда не говорить. Я держал свое обещание, я понимал – Миша не для него.
– Что ты делаешь, чтобы настроиться на игру? – спросил Тимур.
– Да не знаю, как обычно, – я пожал плечами, хотя Тим меня не видел. – Стараюсь выбросить все из головы. Правда, последние две игры мысль об этом скауте чертовски нервирует меня.
– Понимаю, такие новости всегда выбивают. Но подготовительная рутина как раз и позволяет забыть все лишнее. Напомни, что ты делаешь перед игрой?
– В смысле?
– Ну, Макс мотает клюшку и смотрит не то на восток, не то на запад. Не помню уже. Я беру свой талисман и перебираю бусины на браслете. Помнишь, это тот браслет, который у меня с детства? А что ты делаешь?
Мне хотелось рассмеяться, потому что все, о чем сказал Тим, показалось мне ужасно глупым. Никогда не делал подобной ерунды и всегда считал, что выше этого. Я открыл было рот, чтобы напомнить Тиму, что мы выросли и во взрослой жизни не работают детские ритуалы. Но потом вспомнил, как отец перед каждой игрой настраивал меня, похлопывал по плечу, говорил, что верит в меня. Иногда, когда матч был на домашней арене, он пробирался в раздевалку, вручал мне клюшку перед выходом на лед и желал удачи.
От этого воспоминания сердце раскололось пополам, и в груди стянуло так, что мне понадобилось усилие, чтобы вдохнуть.
– Ничего, – прохрипел я. – Я ничего не делаю.
– Слушай, – Тим разговаривал со мной медленно, как с ребенком, – это правда помогает. Почитай: многие хоккеисты рассказывают в интервью, что у них есть свои ритуалы. Не хочу сделать тебя суеверным, но рутина помогает, ты и сам знаешь.
– Знаю, – пробурчал я.
От мысли об отце мне стало трудно говорить. Я старался не думать о том, что их с мамой больше нет.
