меня со смесью жалости и злорадства. По залу пополз шёпот. Продавцы замерли, делая вид, что раскладывают товар, но уши развесили по полной программе.
— Ковригина, — повторила Алиса, медленно приближаясь. Её каблуки отчётливо цокали по плитке, отмеряя шаги, как барабанная дробь перед казнью. — Я тут к мужу зашла, по личному вопросу. А ты, как я слышала, тут уже вроде как хозяйкой ходишь? Раздаёшь указания направо и налево? Не слишком ли торопишься, милочка?
Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От бешенства. Эта женщина пришла на мою территорию — не в кабинет, а прямо в торговый зал — чтобы публично унизить. Чтобы показать, кто тут главная. Она думала, я съёжусь, покраснею, попрошу прощения.
Внутри что-то щёлкнуло. Тот самый выключатель, который срабатывал, когда на моих детей кричали в саду или когда Алексей пытался меня затоптать.
Я не стала отступать. Наоборот, сделала шаг навстречу.
— Громова, — сказала я ровно, подчёркнуто используя её фамилию. — Ваши личные вопросы к Ярославу Викторовичу не должны касаться работы сотрудников. И уж тем более решаться в торговом зале в рабочее время. Вы мешаете процессу.
Вокруг кто-то ахнул.
Пётр закашлял.
Алиса лишь приподняла бровь, её губы растянулись в тонкую, ядовитую улыбку.
— Ой, простите, я и не знала, что тут такие строгие правила. Но раз уж на то пошло… — она оглядела зал, собирая внимание, как опытная актриса. — Я как законная жена — ну, почти ещё законная — имею право интересоваться, с кем мой муж проводит время. Особенно с такими… яркими сотрудницами. Мне тут Петя рассказывал, как вы вчера у директора в кабинете чуть ли не на столе… работали. Очень усердно.
Грязный, тупой намёк повис в воздухе.
Лица продавцов выражали всё: от возмущения до нездорового любопытства. Я видела, как девушка из отдела бытовой химии, Маша, которая всегда мне улыбалась, сейчас смотрела в пол, смущённая.
Меня затрясло от желания запустить в эту идеальную укладку тяжёлой банкой солёных огурцов с верхней полки. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— Ваши домыслы, Громова, — мой голос прозвучал строго и чётко, — это ваши личные проблемы. Мои отношения с Ярославом Викторовичем касаются только того, насколько хорошо работает магазин. Если Петру Николаевичу, — я посмотрела на бледнеющего заместителя, — больше нечего делать, кроме как распространять слухи, то, возможно, ему не так уж и нужно работать в нашем магазине.
Петра будто током ударило. Алиса же только фыркнула.
— Ой, какие мы грозные! Угрожать сотрудникам вздумала! Ярослав! — она повысила голос, обращаясь якобы к пустому пространству, но явно рассчитывая, что он услышит из кабинета. — Ты слышишь, как тут твоя новая любимица обращается с людьми? Она твоего зама уволить грозится!
В этот момент дверь в подсобку открылась, и оттуда вывалился мой грузчик Витя, здоровенный парень с татуировкой «Мама» на бицепсе. Он тащил поддон с макаронами и, увидев всю эту сцену, замер как вкопанный.
— Алиса Викторовна, — сказал Витя своим басом, ставя поддон на пол с грохотом. — Вы чего людей с работы отвлекаете? У нас тут план. Ольга Антоновна план спускает, а вы тут… спектакль устраиваете. Нехорошо.
Неожиданная поддержка из самого простого и честного источника заставила меня расправить плечи. Алиса же смерила Витю взглядом, полным такого презрения, будто он был не человек, а насекомое.
— Ты со своими ящиками разбирайся, грузчик, — отрезала она.
— Я своё дело знаю, — невозмутимо ответил Витя. — А вы, барышня, вроде не наша сотрудница. Вас и на территорию склада пускать не должны, по инструкции-то.
В зале кто-то сдержанно хихикнул. Алиса покраснела от злости. Она поняла, что теряет лицо. И решила пойти ва-банк.
— Знаешь что, Ковригина? — она шагнула так близко, что я почувствовала запах её дорогих духов. — Не строй из себя неприступную. Я всё про тебя знаю. Про твои долги. Про ипотеку. Про то, что муж тебя бросил с двумя детьми. Ты на мужиков кидаешься, потому что сама не потянешь. И мой Ярик для тебя — просто кошелёк на ножках. Так ведь?
Тишина в зале стала абсолютной. Даже Витя замер. Казалось, время остановилось. В её словах была та самая грязная правда, которую я боялась услышать от кого угодно. И она вывалила её здесь, при всех.
Но случилось странное. Вместо того чтобы сгореть со стыда, я почувствовала ледяной покой. Она только что сама подписала себе приговор. Публично. При свидетелях.
Я медленно выдохнула. А потом улыбнулась. Широко, открыто, почти дружелюбно. Такой улыбкой, от которой у Алисы на лбу появилась лёгкая складка непонимания.
— Вы удивительно осведомлены, Алиса Викторовна, — сказала я тихо, но так, чтобы слышали все. — Практически как коллекторское агентство. Или как обиженная бывшая жена, которая не может смириться с тем, что её мужчина наконец-то обратил внимание на женщину, которая не изменяет ему с первым встречным, забеременев от другого.
Теперь ахнули все. Пётр сделал шаг назад, будто от чумной. Лицо Алисы исказила гримаса бешенства.
— Да как ты смеешь?! Я тебя…
— Что? Уволю? — перебила я её, повышая голос. — У вас нет таких полномочий. Оскорбите? Пожалуйста, протокол составим, свидетели есть. Позовёте мужа? — Я сделала театральную паузу, наслаждаясь моментом. — А знаете, Алиса Викторовна, у вас прямо талант — появляться в самый нужный момент. Буквально несколько минут назад я как раз обсуждала с Ярославом Викторовичем один важный личный вопрос. Как раз о будущем. И о семьях. И знаете, что мы решили?
Я посмотрела ей прямо в глаза. В её взгляде промелькнул животный страх. Она что-то почуяла. Что-то очень, очень нехорошее.
— Мы решили, — продолжала я, обводя взглядом замерший зал, — что иногда, чтобы построить что-то новое и светлое, нужно решительно закрыть старые, гнилые страницы. Со всеми их сплетнями, интригами и… неверностью.
Я сделала ещё один шаг вперёд, понизив голос до интимного, ядовитого шёпота, который, однако, был отлично слышен в гробовой тишине.
— И что вы думаете, Алиса Викторовна? Он согласился со мной. Так что ваши визиты сюда... ну, они теперь не просто неуместны. Это даже невежливо для бывшей. Очень бывшей.
Я видела, как кровь отливает от её лица. Она побледнела, как полотно. Её губы задрожали. Она посмотрела на Петра, но тот уставился в пол, отрекаясь ото всего. Она обвела взглядом зал — и увидела там не сочувствие, а любопытство, а у некоторых — даже злорадство. Её спектакль провалился с треском.
— Ты… ты ничего не понимаешь… — выдохнула она уже без прежней мощи, голос сорвался на фальцет.
— Понимаю, — кивнула я, вдруг почувствовав неожиданную, почти милосердную усталость от
