в тот момент, когда я оборачиваюсь. Его лицо пустеет, взгляд стекленеет, и он падает. Лицом вниз. Без движения. Прямо к моим ногам.
— Кто-нибудь, помогите! — ору я, но музыка заглушает мой голос. Я набираю 911 и переворачиваю Эл-Эла. Из носа и рта льется кровь. Несколько зубов выбиты, вероятно из-за того, как он рухнул всем весом.
Я уже на линии с оператором, срывающимся голосом диктую наше местоположение, когда на балкон врываются Джоэл и отец. Я переключаю звонок на громкую связь. Джоэл проверяет дыхание Эл-Эла, отец ругается, отчаянно пытаясь привести его в чувство. Когда оператор спрашивает о возможной причине, я смотрю на отца.
— Пап, я не знаю, что случилось. Секунду назад он нес свою обычную херню, а потом рухнул на пол. Я не трогал его, клянусь.
— Он не под кайфом, — мрачно говорит отец, качая головой.
— Да он не мог просто так, ни с того ни с сего, вырубиться, блядь! — кричу я в панике.
— У него диабет второго типа с тяжелой инсулинорезистентностью, — сообщает отец оператору.
Я ошарашенно смотрю на него, пока они с Джоэлом пытаются реанимировать Эл-Эла. Я не понимаю, сколько проходит времени. Не могу отвести взгляд от его неподвижного тела, пока на балкон не врываются двое парамедиков.
***
Сидя у кровати Эл-Эла в больнице, я смотрю в потолок, на крошечные отверстия в плитках, и меня оглушает мысль о том, что его эгоистичное решение — решение, которое он замаскировал верой в мой талант, приправленной собственной завистью, — стало одной из причин всего, что произошло за этот последний год.
Нереально.
Если он очнется, я его убью.
И в то же время… должен ли я сказать ему спасибо?
Скорее всего, до этого не дойдет. Этот безумный ублюдок пошел ва-банк с моей жизнью, чтобы реализовать мечты, которые так и не смог осуществить сам.
Но если бы Эл-Эл не сделал тот звонок, Натали всё равно нашла бы эти письма. История Рози стала для нее поводом приехать в Сиэтл. Ко мне. Зная Натали, она, возможно, приехала бы и без этого.
Тот слив был единственным решением, которое действительно зависело от Эл-Эла. Всё, что случилось потом, целиком и полностью стало следствием моих решений. И решений Натали.
Так существует ли судьба?
Вселенная начинает казаться тесной, когда я прокручиваю в голове этот эффект домино. Я задаюсь вопросом, знал ли Эл-Эл вообще, что его звонок в редакцию в Остине, несет в себе такую историю для моей матери…
Или это было всего лишь совпадение.
Он чертовски наблюдательный, так что, вполне возможно, он действительно всё проверил. Может, именно поэтому и сделал тот звонок, потому что знал историю моей матери и ее прошлое в газете. Это ведь общеизвестно: именно там она начинала карьеру.
— Какого хрена, мужик? — бормочу я, глядя на Эл-Эла с пластикового стула у его койки, пока мониторы рядом ровно пищат.
Сид и Тэк продержались столько, сколько смогли. Пожалели о переборе на вечеринке и в итоге уехали в отель отсыпаться. Почему-то, когда мы приехали, я соврал персоналу больницы, сказав, что я ближайший родственник Эл-Эла. Как ни странно, в экстренных контактах у него значился отец, так что моя ложь выглядела достаточно правдоподобной. Хотя было очевидно, что они прекрасно понимают, кто мы такие.
Мы с отцом так и не успели поговорить о его гребаном умолчании насчет состояния моего лид-гитариста. Всё это время он был занят тем, чтобы замять ситуацию для прессы и уладить вопросы с отелем, пока врачи стабилизировали Эл-Эла. Я обхватываю шею ладонью. Похмелье и усталость наваливаются одновременно, а мысль о том, как давно отец знал о болезни Эл-Эла, начинает раздражать всё сильнее.
Будто почувствовав мою потребность в ответах, отец появляется рядом. Не отрывая взгляда от Эл-Эла, он первым нарушает тишину:
— Тебе стоит вернуться в отель. Принять душ, поесть. Поспать.
— Пап, почему ты мне не сказал?
Он тяжело вздыхает.
— Ты правда хочешь сейчас об этом поговорить, сын?
— Учитывая то, в чем этот ублюдок только что признался, — да.
— Он не хотел никакого особого отношения. И он знал, что его время ограничено. Что болезнь не позволит ему играть с группой постоянно. И мне было жаль его.
— Кто, черт возьми, вообще этот парень?
— Ребенок, который вырос в нищете, с хреновыми родителями, которые им пренебрегали, и шатался по жизни полностью сломанный, пока не нашел гитару. Вот его краткая версия. И это еще не самое худшее.
— А что самое худшее?
— Спроси у него сам, когда он очнется.
— Пап, мы не врем друг другу. По крайней мере, я так думал. По крайней мере, больше не врем.
— Прости, сын. Правда. Это единственное, что я от тебя скрывал. И делал это по эгоистичным причинам. Я всегда знал, что рано или поздно придется всё рассказать, и, скорее всего, именно так. — Он сухо усмехается. — Я надеялся, что вы сблизитесь, и он сам тебе всё скажет.
Пауза.
— Не сработало.
— Эгоистичным, в смысле?
Он смотрит на меня сверху вниз.
— Постарайся не обижаться, но ты жуткий перфекционист. И мне ненавистно это признавать, но я думаю, что его состояние повлияло бы на твое решение. Ты бы отказался от тура с отличным гитаристом, а он, в свою очередь, лишился бы шанса осуществить свою мечту. Это был его последний шанс. — Он резко выдыхает. — Я был на его месте. Был таким же отчаянным. И я увидел это сразу.
Лицо отца мрачнеет. Так происходит всегда, когда он говорит о том периоде своей жизни, задолго до того, как они с мамой поженились.
— Он хотел этого сильнее всех. Гораздо сильнее, чем любой другой, кто приходил на прослушивание. И он талантливее половины гитаристов, которых я знаю. Прости, если тебя это злит, но я хотел, чтобы у него получилось.
— Ты сейчас сильно усложняешь мне задачу продолжать злиться, — говорю я, поднимая на него взгляд.
Отец не отвечает. Его глаза не отрываются от Эл-Эла. Я наблюдаю за ним и вижу только сочувствие, исходящее от него волнами. Замечаю, как с его руки свисает моя сумка. Отец будто спохватывается, что завис, и протягивает ее мне.
— Я принес кое-что. На случай, если ты решишь остаться. Там еще и перекусить найдешь.
Я беру сумку.
— Спасибо. Они обещали принести раскладушку. Хотя я вообще не понимаю, зачем остаюсь. Я сегодня чуть не выкинул его с балкона.
— Родственные души не всегда ладят. Чаще наоборот — лбами сталкиваются, — говорит он. — За годы я это понял. Постарайся понять, сын:
