друг друга.
Герман говорит это почти шепотом, и мне становится как-то не по себе. Я чувствую — этот чудаковатый бизнесмен напрягает меня не грубостью, а именно лояльностью к любым моим косякам. Он не давит, не настаивает, просто подбирается ближе шаг за шагом, словно проверяет границы.
Кстати, самое странное — он никогда не ищет со мной встреч в стенах офиса корпорации Сэвэн.
Даже несмотря на то, что обычно у таких людей прямо-таки в крови налаживание контактов в любых повседневных действиях. Было бы куда логичнее, если бы свои ухаживания за мной он продуктивно сочетал с попутными деловыми встречами — с начальником отдела продаж Акуловым, например. Или с кем угодно из семерых членов совета директоров "Сэвэн", начиная с Батянина...
Но нет.
Он упорно шляется за мной по улицам, как будто не инвестор, которым представлялся изначально, а бродяга какой-то. Я бы, наверное, так и подумала, что он только прикидывается бизнесменом, если бы своими глазами не видела машину премиум-класса с личным водителем.
Действительно, чудик.
Если бы кто-то спросил, нравится ли мне внимание Германа, я бы ответила честно: нет. Он меня напрягает своей чудаковатостью. Особенно его взгляд — тёплый, вежливый, но внутри будто замороженный.
А еще мне его почему-то ужасно жаль.
Наперекосяк идет не только моя странно активизировавшаяся личная жизнь с ненужным поклонником. Сегодня Юлька прибегает ко мне с испуганно-заискивающими глазами, как у кота из мультика про Шрека, и шепчет:
— Лиз, выручай! Я, кажется, перепутала номера в наших накладных!
«Кажется» — это еще мягко сказано. Фирменный Юлькин эвфемизм., означающий, где-то уже загорелось.
Я беру у неё папку, гляжу на цифры... и с холодком в животе понимаю, что это не просто путаница, а настоящий бухгалтерский апокалипсис. Позиции с разных договоров скакнули друг на друга, суммы пляшут, подписи не те. В двух местах даже разные контрагенты под одним номером.
И тут до меня доходит самое ужасное: эти документы я тоже подписывала. Не глядя — как всегда, по доверенности, когда моя коллега-приятельница, обычно очень внимательная и не склонная к косячности, всё надежно проверила...
Нам точно конец.
Юлька смотрит на меня виновато с побелевшими губами.
— Лиз, я… я правда не специально, — шепчет она. — У меня в тот день температура была под сорок, башка гудела. Надо было взять больничный, но я подумала — ну что там, пару цифр сверить, делов-то… — Она прижимает ладони к щекам в полной панике. — Прости, пожалуйста, я вообще плохо соображала, — торопливо добавляет она. — Я всё исправлю, только помоги разобраться, ладно?
Я тяжело вздыхаю.
— Юль, не «я», а мы. Эти бумаги я тоже подписывала. Так что если что — вылетим дуэтом.
Она напряженно кивает, глядя на меня полными благодарности глазами.
— Значит, держимся вместе?
— А куда мы денемся, — говорю деловито, закатывая рукава. — Героини дня, бухгалтерия нас запомнит.
И мы обе ныряем в этот хаос, как в шторм — с головой и без спасательных жилетов.
Я открываю электронку, она роется в архиве. Через пять минут у нас на столе три кружки с остывшим кофе, двенадцать распечаток и гора стикеров, на которых уже не помещаются комментарии вроде «проверить позже» и «ой».
— Так, — бормочу я, листая документы, — вот этот счёт вообще левый. Откуда он здесь взялся?
— Может, из закупок? — осторожно предполагает Юлька.
— Может, из ада, — мрачно отвечаю я. — Прямо-таки чую, как от него серой попахивает.
Мне уже буквально мерещится шипение бухгалтерии с восьмого этажа, потому что слухи у нас разносятся быстрее, чем поднимается лифт.
Бедная Юлька сжимает голову руками:
— Ну всё, Арина Радимовна меня сожрёт. Без соли.
Я мрачно киваю. Главбух Арина Радимовна — женщина, у которой цифры в крови, а эмоции, кажется, давно списаны со счёта. Когда она строго смотрит поверх своих очков, даже компьютер зависает от паники.
— Если до неё уже дошло, — шепчу я, — то она устроит нам тут аудит века.
— И напишет служебную, — добавляет Юлька трагическим шёпотом.
— Лучше бы Тамара Николаевна первой узнала, — вздыхаю я. — Она хотя бы понимает человеческий фактор...
Юлька смотрит на меня почти с молитвенной надеждой.
— Может, она нас спасёт?
— Она нас не спасёт, — говорю я, — она просто спокойно оформит приказ об увольнении, если бухгалтерия нажалуется. И будет при этом нас очень жалеть.
Мы обе нервно смеёмся. Но не весело — а так, на выдохе, чтобы не скатиться в истерику.
Я снова смотрю на цифры и чувствую, как где-то внутри холодает от предчувствия катастрофы.
Если это дойдёт до генерального…
Нет, лучше даже не представлять. Батянин теперь не тот человек, который смотрит на меня с теплом. Он — тот, кто видит отчёты и подписи, включая мою. И не будет смотреть на ошибки сквозь пальцы, как раньше. Тогда, до той истории у лифта и с моим выдуманным свиданием, он мог прикрыть, помочь, просто потому что... ну не знаю, симпатизировал мне. А сейчас?..
Сейчас, когда он ко мне потерял интерес, я для него, наверное, просто «сотрудница, которая бегает на свидания и не следит за бумагами».
Сердце неприятно сжимается.
Я даже вижу эту сцену в голове: он открывает отчёт, нахмуривается, произносит своё холодное «разберитесь» и отходит в сторону. Без лишних слов и намёка на прежнюю теплоту.
— Лиз, — шепчет Юлька, — ты чего замолчала?
— Думаю, как не умереть позорно, — честно признаюсь. — Если Андрей Борисович узнает, что накладные подписаны и мной, и тобой, нам с тобой придётся подавать документы не на корректировку, а на биржу труда.
Юлька нервно крутит ручку, потом бросает её и вздыхает:
— А если объяснить, что у меня температура была?
— Конечно. А я скажу, что ртуть из градусника упала в отчёт и сбила баланс, — фыркаю я, но никому из нас совсем не смешно.
К обеду мы сидим над бумагами, как два студента перед госэкзаменом. Лица уставшие и бледные, волосы растрёпанные. Я ловлю себя на мысли, что если сейчас на первый этаж спустится Батянин, то я, пожалуй, просто уйду под стол и буду там жить до пенсии. Прятаться — моё всё. Особенно от мужчины, чьи проницательные взгляды я до сих пор помню даже с закрытыми глазами.
— Ну, если нас не уволят, — мрачно говорит Юлька, — я тебя в кафе поведу за свой счет.
— Плевать, куда поведёшь, — отзываюсь я. — Лишь бы не на допрос к генеральному с объяснительной.
Она нервно хихикает, и в этот момент звонит внутренний телефон. Мы испуганно переглядываемся.
— Только не говори, что это бухгалтерия, — шепчет она.
— Хуже, — говорю я, глянув
