по лестнице, и с каждым шагом внутри всё сильнее растет ощущение, что Ирина Константиновна знает гораздо больше, чем говорит. И что, возможно, она только что пыталась меня предупредить...
Увы, о чём именно, я так и не поняла.
В черном кабинете генерального с шахматной стеной, как обычно, царят свет, простор и абсолютная тишина. Батянин стоит у огромного окна, повернувшись к нам вполоборота. На нём строгий костюм, тёмный пиджак чуть расстёгнут, открывая широкую грудь в серой рубашке из ткани, отливающей металлом. За его спиной светится пасмурное небо, превращая его в живую картину власти и ленивой хищной силы, от которой хочется лишь зачарованно вздохнуть и смиренно ждать своей участи.
Тень от шрама пересекает скулу, как всегда, притягивая внимание к этому необыкновенно мужественному красивому лицу...
Но это только моё внимание.
А вот Юлька буквально сжимается до размеров школьницы: плечи к ушам, глаза в пол. Будто перед ней стоит не человек, а мифическое чудовище из пещеры, готовое ее вот-вот сожрать и косточек не оставить. Её ладони дрожат, и я почти слышу, как она мысленно шепчет: «Только бы не уволил».
— Проходите, — говорит спокойный глубокий голос генерального, окутывая меня мурашками.
Мы с Юлькой синхронно здороваемся с ним почти шёпотом. Пауза затягивается, воздух густеет, сердце бьётся где-то в горле, мешая дышать от слишком сильного напряжения перед неизбежным выговором.
Батянин окидывает нас обеих абсолютно нечитаемым взглядом.
Сначала просто смотрит своими непроницаемо-черными глазами — пристально, без выражения, но так, будто считывает не слова, а мысли. Потом медленно разворачивается к нам всем корпусом, заложив руки за спину, как прокурор, и спрашивает коротко:
— Вы понимаете, почему я вас вызвал?
Юлька выдавливает из себя тоненькое:
— Мы… это… то есть… это я… — потом заикается, глотает воздух, краснеет и обрывает фразу на полуслове. Кажется, решает, что лучше умереть молча.
Я делаю шаг вперёд, сама не зная, откуда берется смелость. Протягиваю ему папку с исправлениями.
— Мы понимаем, почему вы нас вызвали, — говорю спокойно, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Ошибка в накладных. Документы перепутались, но уже всё исправлено, сверено и готово к подписи.
Батянин берёт папку у меня из рук, на какую-то долю секунды коснувшись моей руки своими пальцами и опалив их теплом, которое показалось мне обжигающим. Я чувствую, как бумага чуть скользит между нашими ладонями, и от этого простого касания внутри будто ток проходит.
Он смотрит на меня секунду-другую, не мигая. В нем нет ни гнева, ни раздражения — только этот сосредоточенный взгляд, под которым чувствуешь себя прочитанной до последней запятой. Потом открывает папку и спрашивает всё тем же ровным тоном:
— Кто оформлял накладные?
Юлька шумно сглатывает сбоку, но я перехватываю у нее инициативу раньше, чем она начнет блеять что-то несусветное в своем полуистерическом состоянии и скомпрометирует нас обеих окончательно в глазах генерального.
— Мы обе. — Голос у меня звучит на удивление ровно для такой кошмарной ситуации. — Проверяли вместе и ошиблись тоже вместе.
Снова окинув меня продолжительным взглядом и проигнорировав Юльку, Батянин с неспешной ленцой направляется от окна к своему огромному черному столу, небрежно просматривая папку на ходу.
Щёлк — лист, щёлк — лист.
В кабинете слышен только шорох бумаги и Юлькино неровное дыхание. И я чувствую, что каждая секунда этой паузы тянется длиннее минуты.
— Причина? — следует от него вопрос всё тем же отстраненным тоном.
— Человеческий фактор, — отвечаю я честно. — Коллега работала с температурой, а я подписала, не перепроверив.
Снова повисает напряженно звенящая тишина. Батянин закрывает папку и кладет её на край стола, прижимая сверху ладонью. А потом снова устремляет на меня свои черные глаза, глубокие и пристальные.
Я не понимаю, что таится в этом непроницаемом взгляде — раздражение, разочарование или что-то ещё. Но из-за него у меня всё внутри тянется вверх к горлу — дыхание, пульс, мысли. Потому что Батянин молчит, и я уже почти уверена, что сейчас начнётся ледяная лекция о служебно-корпоративной дисциплине и выговор...
Но вместо этого он спокойно говорит:
— Раз исправили — хорошо. Будем считать вопрос закрытым.
Мы обе моргаем, ошеломленно уставившись на генерального.
Тон у него всё тот же деловой, ни малейшего отклонения в сторону. Но что-то в его взгляде меня непрерывно будоражит. Не холод, не раздражение… просто какая-то личная, почти физически ощутимая тяжесть в голосе.
Как никогда остро я чувствую, что это точно не его обычная реакция на серьезный служебный косяк подчиненных. Потому что Батянин никогда не говорил так мягко в присутствии посторонних даже со мной в наши более светлые моменты. Не говоря уже о том, чтобы смотреть так долго, нисколько не скрываясь.
Юлька, стоящая сбоку, даже перестаёт дышать — она тоже чувствует, что тут что-то не так.
А я не могу отвести от него глаз. Стою, будто под гипнозом, ловлю каждый звук, каждую интонацию. Хочется отвернуться, сказать хоть что-нибудь, но не выходит, словно необыкновенно низкий голос Батянина держит меня за горло. Сердце будто сбивается с ритма, и в этот миг я понимаю простую, обжигающую истину...
Я его люблю.
Без драмы, без надежды — просто люблю. Так, как любят только раз в жизни с такой силой чувств, которые не каждому дано испытать. И от этих чувств невозможно ни сбежать, ни защититься. Потому что они заполоняют тебя всю, без остатка, и ты готова умереть за этого человека, лишь бы он был здоров и счастлив.
Даже если не с тобой...
Неловко кашлянув, Юлька наконец открывает рот, чтобы что-то сказать, но я легонько толкаю её локтем — молчи, пока везёт.
— Спасибо... Андрей Борисович! — выдыхаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Батянин возвращается к окну, заложив руки за спину в прежней позе, и коротко бросает через плечо:
— Можете идти. Остальное я улажу сам.
И всё. Ни угроз, ни упрёков. Только спокойствие, от которого у меня всё внутри дрожит в невыразимой благодарности и перехватывает дыхание.
Мы выходим, и Юлька шепчет, округлив глаза:
— Слушай, я чего-то не поняла... это что сейчас такое было?
Глава 16. Прайм-тайм для сплетниц
Мы с Юлькой возвращаемся на первый этаж как ни в чём не бывало. Я шагаю с ощущением безмятежной будничности, которая приходит после шторма, когда всё уже позади, внутри — тихо, будто вымыто дождём. А Юлька сияет, будто ей только что вручили премию.
Кстати, в каком-то смысле это так и есть, ведь нас с ней не уволили.
Маргоша сидит на посту, вооружённая той
