на дисплей. — Приёмная генерального.
Обреченно снимаю трубку и слышу уставший, но железный голос Ирины Константиновны, родной тёти-секретаря Батянина:
— Девочки, Андрей Борисович просил отчёты по накладным. Срочно.
Глава 15. "На ковёр" к генеральному
Юлька бледнеет прямо на глазах так, будто из неё кто-то одним глотком выдул всю кровь. Я обреченно вздыхаю, потом собираю злосчастные бумаги и произношу максимально спокойно:
— Пошли, студентка. Идём сдаваться к ректору.
— К кому? — писк у Юльки тонкий, как у загнанного хомяка.
— К генеральному, конечно. А кто у нас тут еще может быть специалистом по финальным разборкам и выносу окончательных приговоров?
Юлька судорожно сглатывает, то сжимая, то разжимая дрожащие пальцы.
— А если он спросит, кто виноват?..
— Скажем, что Маргоша, — мрачно буркаю я, поправляя папку.
И, как по заказу, Маргоша выныривает из-за перегородки с чашкой кофе и видом победительницы всероссийского конкурса «Я-то знала».
— Чего это сразу Маргоша? — возмущается она, явно не оценив мой черный юмор. — С больной головы на здоровую валить — это прям фу! И вообще, я всегда знала, что доверять вам серьезные дела всё равно что бухгалтерию кошке поручать вести. Я таких косячников за версту чую!
Обычно неунывающая Юлька сейчас сама не своя и вся съёживается от этих слов.
— Да шучу я, — неохотно цежу сквозь зубы. — А что еще делать? Не истерить же теперь.
— Ага, — тянет она, попивая кофе. — Шутница у нас тут нашлась. Что, девочки, уже вызывают к Андрею Борисовичу?
— Ага, — отвечаю сухо. — Он соскучился по нашим отчётам.
— Скучать ему не придётся, — ухмыляется она. — С такими цифрами вы ему сейчас настроение под новый квартал испортите. Лиза, готовься — он тебя вышвырнет с особенно эпическим спецэффектом. Прямо как в кино, с разворотом и пинком под зад.
Юлька бледнеет еще больше. Я стараюсь держать лицо, но наша токсичная Маргоша сегодня в ударе. Ей явно доставляет удовольствие комментировать чужие беды.
— Ой, я вам так сочувствую, — добавляет Маргоша со злорадным участием. — Это ж надо было так вляпаться! У вас прям талант к этому явно. Андрей Борисович обязательно такое оценит по достоинству и вручит вам грамоту за выдающийся бардак.
— А хорошо бы, — говорю я спокойно, — тогда уж ещё и на премию можно сразу рассчитывать. За отличное чувство юмора в нашем отделе.
Она моргает, не слишком довольная моим несерьезным ответом, и фыркает:
— Ну-ну. Только потом не удивляйся, если он лично покажет вам, где выход!
Юлька закрывает глаза и тихо стонет:
— Господи, Марго, да помолчи ты уже ради приличия...
— А что? — та пожимает плечами. — Я, между прочим, ничего не подписывала. И вообще, Лиз, тебе давно пора было понять: Батянину ты теперь нужна как зонтик акуле — миленькая, но бесполезная.
Я стискиваю зубы, стараясь не сорваться.
— Спасибо за поддержку, прямо греешь душу, — отвечаю я с самой вежливой улыбкой, на которую способна, хотя внутри уже закипаю. — Обязательно передам твои слова генеральному. Вдруг он решит, что у нас в отделе пророк завёлся.
— Всегда пожалуйста, — ухмыляется она ядовито. — Просто предупреждаю: Андрею Борисовичу такие косяки сто процентов не нравятся. А таких дурочек, как ты, у него с десяток в этом здании найдется!
Юлька судорожно теребит папку, шепчет:
— Лиз, не реагируй...
Но я, хоть и стараюсь дышать ровно, всё-таки отвечаю — тихо, но с прицельным ударом:
— Зато, в отличие от некоторых, я умею работать, а не зубоскалить над чужими проблемами, попивая кофеёк.
Маргоша приподнимает брови:
— О, коготки выпустила, да? Ну-ну, посмотрим, кого сегодня уволят первой... — И, покачивая чашкой, величественно удаляется к своему столу.
Юлька вздыхает, опуская плечи:
— Зря ты это сказала.
— Зато хоть одной гадостью меньше в горле, — отвечаю я и беру папку крепче. — Всё, пошли. Нас и без Маргоши есть кому жарить.
Идём по коридору, как на казнь.
Бумаги дрожат в руках, каблуки стучат так громко, что кажется, будто это выстрелы, которыми нас вот-вот накроет насмерть. Я мысленно прогоняю возможные варианты оправданий: «Андрей Борисович, простите, виноваты, больше такого не повторится»... «Мы всё уже исправили»... «Юлька вообще была с температурой».
Но всё это звучит одинаково жалко.
— Если начнёт материться, я просто рухну в обморок, — бормочет Юлька дрожащим голосом.
— Ладно. Только не падай на меня — я и так еле дышу.
Она истерически хихикает, но ее натянутый смешок срывается во что-то напоминающее полузадушенный писк.
* * *
Приёмная генерального на десятом этаже всегда вызывает у меня двойственное чувство.
С одной стороны — знакомое место, где я проработала больше месяца, почти что жила тут. Знаю каждый скрип кресла, каждый отблеск на стекле, даже мелодию кулера, когда он начинает урчать после обеда. С другой стороны... оно будто не моё. Чужое, слишком тихое, слишком... идеальное. Всё здесь дышит властью и силой: зеркальные панели, тихие, уверенные шаги редких посетителей.
И теперь, возвращаясь сюда, я чувствую себя как человек, которого снова впустили в зал, где он однажды уже успел осрамиться. Сердце колотится, и в груди откуда-то появляется странная тяжесть.
Машинально поднимаю глаза на верхний ярус, где находится кабинет Батянина, к которому ведет широкая лестница с металлическими перилами под прикрытием панельной перегородки. Но, конечно же, ничего, кроме стены, не вижу. Только, как обычно, ловлю ощущение, что там, наверху, находится другой мир. Мир, где решают судьбы, подписывают приказы, распоряжаются миллионами…
И где тебе, маленькому офисному винтику, места нет.
— Девочки, проходите, — раздается спокойный голос батянинской тёти-секретаря, Ирины Константиновны.
Она стоит у стойки, как всегда собранная, безупречная и кругленькая — в лавандовом жакете, с аккуратно уложенными волосами. На её лице нет ни осуждения, ни раздражения, только усталое знание. Взгляд женщины, которая видела здесь всё — от громких увольнений до нервных срывов.
— Андрей Борисович вас ждёт, — говорит она и вдруг чуть тише добавляет, почему-то уже лично мне: — Лиза, вы должны понимать… там, где большая власть — там и большая ответственность. Вам нельзя так косячить... хотя бы ради него.
Я недоуменно замираю.
"Ради него?" — хочу переспросить, но Ирина Константиновна уже переводит укоризненный взгляд на Юльку и кивает нам в сторону лестницы в кабинет генерального.
Внутри меня нарастает растерянное смятение.
Какая ещё власть и ответственность? И что значит «ради него»? Я ведь просто опрометчиво подписала бумаги. Делала свою работу, не больше... и готова получить любой приговор, какой руководство сочтет нужным мне вынести...
Но её слова прилипают к мозгу, как липкая этикетка, непонятные и тревожные. Словно в них есть какой-то подтекст, который я упустила.
Мы поднимаемся
